Владимир Пайлодзе – Маэстро Тифлиса (страница 4)
— Допустим, — Маэстро спокойно перехватил футляр со скрипкой поудобнее, внутренне группируясь для новой «стрелки». В 90-е, если к тебе в кабак приходили люди в форме с автоматами, это означало только одно — игра по крупному.
Офицер сделал шаг вперёд и извлёк из-за обшлага мундира плотный конверт из дорогой бумаги, скреплённый тяжёлой сургучной печатью с двуглавым орлом.
— Прекратите этот фарс, милостивый государь. Вы немедленно едете со мной. Его Императорское Высочество, Великий Князь Михаил Николаевич, требует вас к себе на аудиенцию. Сию же минуту. Карета ждёт у входа.
Старый Шота в углу кабинета тихо перекрестился. Обычная кабацкая драка за три минуты превратилась в дело государственной важности.
Маэстро посмотрел на конверт с орлом, затем на бледного адъютанта. Внутри у него заиграл тот самый азартный кабацкий драйв, когда ставки взлетают до небес. Князь Орбелиани думал, что задушит его на авлабарских улицах? Хрен там. Сама Империя прислала за ним личный экипаж.
— Что ж, — ухмыльнулся Маэстро, поправив порванный на виске сюртук. — Раз Великий Князь просит… Веди, командир. Посмотрим, какая у вас тут акустика во дворце.
Глава 3. Аудиенция у Его Императорского Высочества.
Ночной Тифлис за окнами дорогой кареты мелькал размытыми огнями масляных фонарей. Колёса мягко шуршали по булыжной мостовой Головинского проспекта. Маэстро сидел на мягком бархатном сиденье, лениво разглядывая сидящего напротив флигель-адъютанта. Тот держался прямо, словно проглотил шомпол, высокомерно поджав полы безупречного мундира, придерживая рукой эфес сабли. Офицер старался не дышать в сторону оборванного, пахнущего кабацким дымом и порохом музыканта с окровавленной повязкой на виске.
Маэстро внутренне усмехался. В девяностые ему приходилось кататься на «мерседесах» в компании парней с бритыми затылками, так что имперский экипаж и молчаливый конвой его ни капли не смущали. Игра становилась крупной, и это ему нравилось.
Карета въехала в ворота роскошного Дворца Наместника. Огромные зеркальные окна, колонны, парадный караул из гвардейцев, застывших при виде министерского знака на дверце.
Адъютант молча провёл героя через анфиладу пустых, залитых светом залов вглубь дворца — мимо золочёной лепнины, тяжёлых гобеленов и мраморных статуй. Конвой остался за дверями просторного, утопающего в коврах малого салона.
В глубине комнаты, в массивном кресле, сидел сам Наместник Кавказа — Великий Князь Михаил Николаевич. Рядом с ним, на кушетке, сидела статная, строгая женщина с высокой причёской и пронзительным взглядом умных тёмных глаз. Великая Княгиня Ольга Фёдоровна. На приёме её не было — подвело здоровье, но преданные фрейлины уже успели шёпотом, захлёбываясь от восторга, пересказать ей каждое слово, спетое и сказанное дерзким музыкантом. Она дождалась возвращения мужа, устроила ему короткий допрос и потребовала: «Доставить его немедленно. Я желаю слушать это сама».
Маэстро прошёл в центр комнаты, держа потёртый футляр со скрипкой в руке. Он не стал падать на колени, а просто спокойно, с достоинством склонил голову, как артист после хорошего выступления.
Великий Князь не сразу заговорил. Он молча, пристально рассматривал гостя, и в этом взгляде не было вчерашнего раздражения. Был холодный, взвешивающий анализ военачальника, изучающего новое, непредсказуемое оружие.
— Я наблюдал за вами весь вчерашний вечер, — наконец произнёс Михаил Николаевич. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Сначала я подумал: очередной скандалист, жаждущий привлечь внимание. Но когда вы запели эти стихи про Резанова... я видел лица моих офицеров. Они были готовы идти за вами в огонь, забыв о присяге и уставах.
Князь сделал паузу, и его пальцы тяжело постучали по подлокотнику кресла.
— Вы оконфузили полковника Волкова. Вы нанесли публичную обиду Орбелиани на его же поле. И, как мне доложили, уже успели пустить в ход нож в каком-то авлабарском притоне. Вы отчаянно играете с огнём, милостивый государь.
Великая Княгиня проигнорировала мрачный тон мужа. Она медленно окинула гостя взглядом — от пыльных сапог до абсолютно спокойных, ровных глаз.
— Оставьте вашу суровость, Михаил, — её голос прозвучал мягко, но с железными интонациями, не терпящими возражений. — Волков — блестящий сыщик, но его профессиональная паранойя сейчас затмевает здравый смысл. Он ищет заговор там, где ему следовало бы разглядеть талант. А мальчишка Орбелиани давно заслужил, чтобы его спесь кто-нибудь сбил. Меня интересует другое.
Она подалась вперёд, не сводя глаз с гостя:
— Мои девочки уверяют, что вы пели нечто… невозможное. Песню о Тифлисе на понятном лишь сердцу языке, и гимн о безумной любви и чести, от которого плакали боевые офицеры. Скажите мне... Вы действительно считаете, что музыка может быть сильнее имперского устава?
Маэстро криво усмехнулся. Эта женщина видела людей насквозь, но и он за девяносто лет своей бурной жизни научился разговаривать с любой публикой.
— Музыка, Ваше Высочество, не сильнее устава, — спокойно ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Она просто была до него. И останется после. Устав строит людей в шеренги, а музыка делает их людьми. Если позволите, я могу повторить свой «выстрел» для вас. Без рояля, на одной лишь старой скрипке.
Великая Княгиня замерла, а затем её строгие губы тронула едва заметная улыбка. Она указала рукой на стоявшую в углу залы великолепную кяманчу и немецкий рояль, но Маэстро уже открывал свой потрёпанный футляр.
Маэстро достал скрипку. Инструмент был старым, с потёртым лаком, но в руках героя он словно ожил. Он не стал настраивать её напоказ — кабацкий опыт позволял чувствовать колки пальцами.
Встал в центре малого салона, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Прохладный воздух дворца, пахнущий воском и паркетом, сменился внутренней тишиной.
Первый удар смычка — и по залу поплыла великая, щемящая мелодия Энио Морриконе из «Профессионала». Одинокая скрипка плакала в огромном пустом пространстве, выводя тему
Не дав им выйти из этого оцепенения, Маэстро резко, наотмашь переломил темп.
Смычок ударил по струнам со скоростью пулемётной очереди. Салон взорвался безумным, яростным «Штормом» Вивальди в той самой сумасшедшей, роковой обработке, которую в будущем назовут стилем Ванессы Мэй. Тонкие пальцы летали по грифу со сверхъестественной быстротой, извлекая агрессивные, плотные, почти роковые аккорды. Акустическая скрипка стонала, ревела и завывала, как настоящая буря.
Великий Князь Михаил Романов невольно подался вперёд, вцепившись в подлокотники кресла. Как старый вояка, он увидел в этом бешеном ритме не просто музыку — он услышал грохот артиллерийской канонады под Карсом, ярость штыковой атаки и неудержимую мощь стихии. Маэстро атаковал пространство дворца, подчиняя себе волю Романовых.
А на закуску, когда струны ещё дымились от напряжения, гость подмигнул онемевшим фрейлинам у дверей.
Смычок пошёл вприпрыжку, выдавая лёгкий, невероятно драйвовый и наглый мотив «Сказки» Александра Рыбака. Но он не ограничился только инструментом. Не прерывая бешеного ритма, он вскинул голову и запел.
Сначала — на чистом, звонком русском, с той самой прожжённой хрипотцой, которая идеально легла на прыгающий скрипичный мотив:
—
Фрейлины у дверей начали непроизвольно, в такт притопывать ножками в атласных туфельках. Великий Князь изумлённо поднял брови — эта музыка была живой, хулиганской, совершенно непохожей на академические романсы.
И тут гость сделал нечто немыслимое.
Не прерывая бешеного ритма, он резко перешёл на английский.
—
Зал замер.
Английский. В Тифлисе 1876 года английский язык был такой же экзотикой, как китайский. Его знали единицы — пара профессоров в университете, да английские купцы, которые сюда не ездили. Французский и немецкий — да, это языки образованного общества. Но английский? Откуда нищий мегрельский князь знает английский?!
Его голос, глубокий, с той самой прожжённой хрипотцой, идеально лёг на прыгающий скрипичный мотив. Он пел с таким обезоруживающим, хулиганским задором, что строгий этикет дворца затрещал по всем швам.
—
Великая Княгиня Ольга Фёдоровна широко раскрыла глаза. Она знала английский — её немецкая кровь требовала знания языков. И она поняла каждое слово. Это была песня о безумной, искренней любви, спетая с такой лёгкостью, что казалось: этот человек не поёт, а живёт.
Великий Князь Михаил Николаевич нахмурился. Он не знал английского, но он видел реакцию жены. И он видел, как этот оборванец умудряется одновременно вести сложнейшую скрипичную партию и держать мощный вокал на языке, которого не должно было существовать в его репертуаре.