Владимир Павлов – Вовкины Рассказы (страница 1)

Владимир Павлов

Вовкины Рассказы

КАК ВОВКА ЗМЕЯ ЛОВИЛ

В тот жаркий летний месяц маленький Вовка жил в деревне у бабушки Нины. А вместе с ним гостила его старшая сестра Оля, которая считала себя уже совсем взрослой, потому что ходила во второй класс.

Домик у Нины Семёновны был особенный, деревянный, из толстых брёвен-срубов. Сначала ты попадал в предбанник, где пахло старым деревом и спелыми яблоками, а лишь потом — в одну большую-пребольшую комнату. В комнате этой стояли три кровати с высокими пуховыми перинами и громадная русская печка, которая была похожа на доброго великана. Днём печка молчала, а к вечеру в ней начинало потрескивать — и тогда по всему дому разливалось тепло, густое, как коровье молоко. Всё здесь пахло уютом, печёным хлебом и чуть-чуть влажностью от старых брёвен, но это был очень хороший запах. Так пахнут только настоящие деревенские дома, в которых всё помнит — и бабушкину молодость, и папино детство.

Каждое утро бабушка Нина, у которой седые волосы были уложены гладкими волнами, а из-под платочка выбивалась длинная-предлинная толстая тёмная коса, уходила рано-рано. И возвращалась она с жестяным бидончиком парного молока, от которого ещё шёл пар, и с лукошком, полным душистой земляники.

— Вставайте, внучата, солнышко в окошке уже чай пьёт! — говорила она, и сразу начиналось самое вкусное утро на свете.

На завтрак была земляника с молоком. Бабушка насыпала в глубокие глиняные миски рубиновых ягод, посыпала их сахарным песком, а потом заливала парным белым молоком. Ох, этот волшебный запах! Смесь сладкой ягоды и утренней прохлады — он забирался в ноздри и щекотал оттуда, так что Вовка начинал улыбаться ещё до первого глотка. Он закрывал глаза и чмокал губами, пытаясь съесть всё быстрее, чтобы попросить добавки.

А ближе к обеду в тот же день приехали мама с папой! Целых два дня в доме был настоящий праздник. Папа качал Вовку на плечах, а мама заплетала Оле красивые косички. Играли в мяч, ходили на речку, а вечером устроили прятки. Вовка спрятался за печкой, думая, что он самый хитрый, но его нашли по торчащему носочку из-за кочерги. Все смеялись до слёз. И тогда Вовке казалось, что эти два дня будут длиться вечно.

Но вот наступило воскресенье, и родители стали собираться обратно в город. У мамы был грустный вид — она всё поправляла на Вовке воротник, хотя тот и так сидел ровно. Папа всё поглядывал на часы и ходил из угла в угол, как маятник.

Вовкино сердце сжалось в комочек. Он вдруг увидел, как пустеет комната без маминой улыбки, как тихо становится без папиного баса. Ещё минуту назад здесь было тесно от голосов и смеха, а теперь воздух сделался прозрачным и чужим. Ему захотелось схватить что-то тяжёлое и удержать, остановить это «скоро уезжаем».

— Не уезжайте! — всхлипнул он, уцепившись за мамину юбку.

— Вовочка, родной, нам надо на работу, — гладила его по голове мама. Её рука была тёплая, но торопливая, как будто уже наполовину уехавшая. — Мы скоро опять приедем. Ты же тут с бабушкой и Олей, тебе весело!

Но Вовке сейчас совсем не было весело. Веселье кончилось в ту самую секунду, когда папа сказал: «Ну, пора». Он хотел, чтобы они остались прямо сейчас и навсегда. Он готов был заплакать, но вдруг его взгляд упал на палку, которая лежала у порога. Длинная, кривая, очень похожая на ту, которой папа сгребал сено.

И тут в голове у Вовки что-то щёлкнуло, как выключатель. Блестящая, как ему показалось, идея — сделать нечто такое, после чего никто никуда не уедет. Он схватил палку, выбежал на середину двора, размахивая ею, и закричал что было мочи:

— Змея! А-а-а! Большая-пребольшая змея ползёт! Спасайтесь!

Крик получился такой пронзительный, что у воробьёв на крыше переполошились крылья.

Эффект был мгновенным. Папа, который уже заводил машину, выскочил из неё, как ошпаренный. Мама, бледная от страха, бросилась к Вовке. Даже Оля, которая в это время читала на крылечке, выронила книжку — та шлёпнулась в пыль, и закладка вылетела.

— Где? Куда она поползла? — кричал папа, озираясь по сторонам. В его голосе Вовка вдруг услышал такое, чего никогда раньше не замечал: страх. Настоящий, взрослый страх, который папа обычно прятал глубоко.

— Вот она! — вопил Вовка, продолжая размахивать палкой. — Я её поймал! Не подходите, она кусается!

Палка рассекала воздух, и Вовка чувствовал себя героем. Целую секунду — самую короткую и самую сладкую. А потом что-то пошло не так.

Папа подбежал ближе, присмотрелся и остановился. Он смотрел то на Вовку, то на палку, то на его испуганное, но хитрое лицо. В папиных глазах страх таял, как утренний туман над рекой, и на его месте появлялось что-то другое. Не гнев. Разочарование. И вдруг он не засмеялся, а тихо спросил:

— Сынок, это же просто палка. Ты что, обманываешь?

В тишине, которая наступила после этих слов, Вовка услышал, как на крыше чирикнул один воробей. Потом другой. И ему показалось, что они смеются над ним.

Вовке стало страшно стыдно. Губы его задрожали, из глаз брызнули настоящие, горячие слёзы — не такие, как утром от обиды, а другие, солёные и какие-то жгучие.

— Я не хотел, чтобы вы уезжали... — прошептал он. — Вот...

Он вдруг понял, что палка — это просто палка. Змеи нет. И ничего уже не исправить. Родители всё равно уедут, но теперь они уедут расстроенными и, кажется, немножко чужими.

Мама обняла его, но на этот раз её объятия были не такие весёлые. Она прижимала Вовку к себе, но молчала. И это молчание было тяжелее любых слов.

— Вовка, — сказала она наконец серьёзно, — ты же понимаешь, мой хороший, что из-за твоего обмана мы очень испугались. Понимаешь, как это — когда кричат «змея!» и ты бежишь, а там ничего? В следующий раз ты действительно можешь увидеть змею, а мы не поверим.

Она не стала говорить про волка и мальчика, который пас овец. Но Вовка и так всё понял. Понял так, как будто ему прочитали самую страшную сказку на ночь.

Вовка всхлипнул и уткнулся носом в мамино плечо. Пахло от неё городским шампунем и немножко бензином — запахами другой жизни, в которую его пока не брали.

В это время подошла бабушка Нина. Она качала головой, и её тёмная коса колыхалась, как живая. Она не стала говорить длинных слов про доброту. Только вздохнула и погладила Вовку по спине.

— Эх, внучек, — только и сказала она. — Страх — он не игрушка. Кого напугал — тому не смешно. А ты хотел, чтобы все остались. Остались бы и без змеи, если б попросил по-хорошему. Словами, а не криком.

Вовка поднял заплаканное лицо. Бабушка не ругалась, но от её тихих слов стало ещё стыднее, чем от маминых. Потому что она сказала правду — самую простую и самую горькую.

Он вытер кулачками глаза и посмотрел на папу, на маму, на строгую сестру и на мудрую бабушку.

— Простите... — сказал он тихо. — Я больше не буду. Правда. Я просто... очень не хотел, чтобы вы уезжали.

Папа улыбнулся — не сразу, а спустя долгую секунду, за которую Вовка успел испугаться, что папа больше никогда не будет улыбаться. Подхватил его на руки и крепко обнял.

— Вот и ладно! Мы знаем, что ты у нас честный. А теперь слушай сюда, — папа чуть отстранил Вовку и заглянул ему в глаза. — Мы уезжаем, но ты здесь — наш главный мужчина. Помогай бабушке, слушайся Олю. А в следующие выходные мы приедем с гостинцами. Договорились?

— Договорились! — твёрдо сказал Вовка. И в этот момент понял, что «главный мужчина» — это не тот, кто всех обманывает, чтобы удержать. А тот, кто остаётся, даже когда очень трудно.

Он махал родителям вслед до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом. Пыль осела, и стало тихо. Но уже не пусто. Потому что во дворе, жмурясь от солнца, стояла бабушка с новым лукошком земляники. А на крыльце сидела Оля, которая вдруг спросила: «Хочешь, достроим домик из кубиков?» И Вовка кивнул.

Он не забыл, как было стыдно. Не забыл мамины испуганные глаза и папино разочарование. Но он запомнил другое: можно бояться расставания, но нельзя делать больно другим из-за своего страха. Потому что обман лечит одну беду, а порождает десять новых.

А ещё — что честное «я скучаю» всегда лучше, чем громкое «змея!». И что родители возвращаются, даже если ты их не обманываешь. Просто надо подождать. И верить.

Но об этом Вовка подумал уже вечером, когда засыпал под бабушкину колыбельную и чувствовал, как за окном шумят яблони. А до следующих выходных оставалось целых шесть дней. Целая вечность. Но почему-то она уже не казалась такой страшной.

РОЗЫГРЫШ

На следующий год Вовке стукнуло пять с половиной, и он снова приехал к бабушке Нине в деревню. И сестра его Оля, конечно, тоже. Оле уже девять, она третьеклассница, и для Вовки она была не просто сестрой, а самым главным авторитетом на свете после папы. Потому что Оля умела свистеть в две руки так, что у соседской собаки уши закладывало. А ещё она заплетала из травы такие ирокезы — хоть на рок-концерт. И страшилки рассказывала: сидишь под одеялом, и тебе одновременно и жутко, и живот от смеха болит. Вовка слушался её беспрекословно. Даже когда Оля учила его ходить на руках. Он, конечно, падал, зато смеялись все куры во дворе.

В тот день с утра припекало. Оля убежала с подружками на речку, но скоро вернулась — нос красный, губы поджаты.

— Фу, — сказала она, плюхаясь на крыльцо. — Вода холоднющая, как в проруби, только без льда. Одни лягушки рады.