Владимир Панин – Ленинградский меридиан (страница 10)

Рокоссовский вновь ткнул в карту, но теперь сидевшие за столом генералы не отстранились от неё, а потянулись к ней с интересом и даже азартом.

– Прорвав вражескую оборону на этом участке фронта и развивая наступление, войска 128-й дивизии встретятся с 6-м корпусом в районе рабочего поселка номер семь. Этим самым будет не только перерезан Путиловский тракт, но и взят в кольцо гарнизон поселка Гонтовая Липка, что приведет к почти двойному увеличению ширины полосы прорыва.

Оторвавшись от карты, Стельмах хотел задать вопрос о силах, но представитель Ставки упредил его.

– Для нанесения второго удара не придется привлекать дополнительные силы. Будет достаточно усилить 128-й дивизию за счет соединений 13-й гвардейской, отказавшись тем самым от лобового штурма Гонтовой Липки, – специально подчеркнул Константин Константинович. – После занятия рабочего поселка номер семь создается благоприятная ситуация для того, чтобы перерезать железнодорожное сообщение Синявино со Шлиссельбургом и нанести фланговый удар по позициям врага у Синявинских высот.

– Главная цель нашего наступления не Синявино, а Мга, – возразил Рокоссовскому комфронта. – Распыляя силы, мы рискуем погнаться за двумя зайцами и не поймать в итоге ни одного.

– Наступая на Синявино, мы не только расширяем фронт прорыва обороны врага, но и не позволяем противнику нанести контрудар по нашему правому флангу с целью окружения наших войск. Синявино – главный элемент немецкой обороны в этом месте, с падением которого она затрещит и развалится по швам.

– Мне кажется, что вы сознательно сужаете рамки операции, уделяя столько внимания Синявино, товарищ Рокоссовский, – наконец поддержал позицию комфронта Запорожец. – Ставка четко и ясно требует от нас взять Мгу и восстановить железнодорожное сообщение с Ленинградом. По данным разведки нам противостоят всего лишь четыре дивизии врага, чьи силы разбросаны от Мги до Шлиссельбурга, и для их разгрома достаточно будет нанесения одного удара.

Обозначение позиции армейского комиссара моментально разделило всех находившихся в комнате военных на своих и чужих. В роли своих выступали работники штаба фронта, к чужим относились сам Рокоссовский и прибывшие вместе с ним генералы.

Момент был очень скользким и опасным для общего дела, но представитель Ставки с достоинством вышел из этой ситуации.

– Насколько мне известно, Ставка требует в первую очередь прорвать кольцо блокады и восстановить сухопутное сообщение с Ленинградом, по возможности посредством железной дороги… – генерал посмотрел на Запорожца, ожидая возражений и поправок с его стороны, но тот промолчал. – Говоря, что мы уделяем слишком много внимания Синявино в ущерб Мге, вы, товарищ армейский комиссар первого ранга, не совсем правы. Немецкие пушки на Синявинских высотах держат под своим огнем железную дорогу на Мгу, и без их взятия регулярное движение по железной дороге невозможно.

– Синявино можно будет заниматься после взятия Мги и выхода к Неве в районе Ивановского, – выдвинул предложение начштаба, но его предложение не нашло понимания у Рокоссовского.

– Синявинский узел опасен в первую очередь возможностью нанесения удара противника по нашему правому флангу. Как немцы могут быстро перебросить резервы с одного места на другое и нанести внезапный удар, мы с вами прекрасно знаем. Этому нам у них учиться и учиться. Угроза удара немцами нам во фланг ослабнет только в том случае, если будет прервано железнодорожное сообщение Мга – Синявино.

– Правильно ли я вас понял, что вы предлагаете нам учиться у немецко-фашистской сволочи, – блеснув праведным гневом в очах, спросил Запорожец. – Нам, красным командирам, лучшим представителям рабоче-крестьянской армии, учиться у гитлеровцев?

Не имей генерал Рокоссовский опыта долгого общения с Мехлисом, возможно, он бы дрогнул и стал бы оправдываться перед Запорожцем, но он знал слабые точки членов Военного совета фронта.

– Учиться побеждать врага его же оружием призывал нас всех товарищ Сталин в своей речи от двадцать третьего февраля этого года. Только познав слабые и сильные стороны противника, мы сможем одержать полную и окончательную победу над немецко-фашистскими оккупантами… – процитировал Рокоссовский и с откровенным упреком посмотрел на комиссара.

– Вы неверно толкует слова товарища Сталина. Из их общей направленности вы делаете ошибочные выводы, – Запорожец важно поднял палец, но довести до конца свою речь он не успел.

– Хочу сказать, что в Главном танковом управлении принято решение об отказе от механизированных танковых корпусов и создании на их основе танковых армий по образцу противника, – подал голос генерал Орел, являвшийся танкистом.

– Мне об этом ничего не известно, – сварливо произнес комиссар, отчаянно пытавшийся сохранить лицо при плохой игре. Не нужно было иметь много ума, чтобы понять, что подобное решение ГТУ без одобрения вождя вряд ли бы приняло.

– Согласно плану выход наших войск к отрезку дороги Мга – Синявино должен произойти на третьи-четвертые сутки наступления, и, следовательно, вся надобность в нанесении второго удара отпадет, – как ни в чем не бывало вернулся к прежнему разговору Мерецков. Ему очень хотелось, чтобы Рокоссовский испугался Запорожца и стал бы сговорчивее, но сегодня был не его день.

– Кирилл Афанасьевич, вы готовы взять на себя ответственность на тот случай, если дорога на Синявино не будет перерезана и по прошествии времени совместным ударом немцы перережут двенадцатикилометровое основание нашего ударного клина? – поставил ребром вопрос Рокоссовский.

– К чему такие крайности, товарищ Рокоссовский! – возмутился комфронта. – На войне бывает всякое!

– Полностью с вами согласен, товарищ Мерецков! И вот чтобы не произошло этого всякого, мы и предлагаем нанести второй удар в районе рабочего поселка номер восемь, – разозлился Рокоссовский. На его лице появились красные пятна, но Константин Константинович не дал воли гневу. Осторожно поставив карандаш в стакан с другими карандашами, он повернулся к командующему войсками фронта. – Я вижу, что мы начали ходить кругами при обсуждении этой проблемы. Ни к чему хорошему это не приведет, поэтому я предлагаю поступить следующим образом. Ввиду полного разногласия каждый из нас представляет Ставке свой план операции, тщательно его обосновав. Есть другие предложения, товарищи? – властно спросил генерал, но ответом ему была только тишина.

– Раз других мнений нет, то не будем зря тратить время. Честь имею… – Рокоссовский плавно развернулся через левое плечо и покинул комнату совещания вместе с командой своих помощников.

Но не только среди советских военачальников не было единства, не было его и в штабе фельдмаршала Кюхлера, от которого фюрер требовал скорейшего взятия Ленинграда.

После возвращения из ставки фюрера из Вольфшанце и получения директивы о наступлении Георг Кюхлер вызвал к себе командующего 18-й армией генерал-полковника Линдемана.

Конечно, фельдмаршалу было приятнее обсуждать предстоящее наступление с начальником штаба группы «Север», податливым и уступчивым к воле командования Куртом Вегером. Генерал-майор ловил каждое слово командующего, в отличие от взявшего привычку после недавнего разгрома русской армии драть нос Линдемана, но что было делать. Тот находился во временном фаворе у Гитлера, и с его мнением приходилось считаться.

Кюхлер пригласил Линдемана к себе на беседу, чтобы в уютной обстановке обсудить, как и когда будет исполнена воля фюрера германского народа. В кабинете командующего гостя ждали непринужденная обстановка, аккуратно расстеленная на массивном столе карта, два мягких кресла и чашки с кофейником, из которого хозяин сам любезно налил ему кофе. При этом Кюхлер не пытался скрыть своей неприязненной настороженности к гостю, потенциальному претенденту на его место командующего группы армий «Север». Равно как и бывший до него на посту командующего фельдмаршал фон Лееб был сдержанно холоден к самому Кюхлеру до самой своей отставки.

В глубине души оба военных презирали Гитлера, считая его младшим чином, выкравшим генеральские сапоги, однако высокие звания, награды и прочие материальные блага, пожалованные им фюрером, заставляли генералов служить ему не за страх, а за совесть.

Для обоих взятие города на Неве было сходно с трамплином в большую жизнь. В случае падения большевистской твердыни на Балтике Кюхлер мог вписать свое имя золотыми буквами в историю немецкой армии как покоритель второй русской столицы, а Линдеман получал заветный маршальский жезл. Поэтому они приступили к обсуждению штурма города на Неве если не со сдержанной радостью, то с циничным прагматизмом.

Ничего нового они не изобрели, да и этого не требовалось. В штабе группы армий «Север» имелся старый план фельдмаршала Лееба, который тот не смог выполнить осенью сорок первого года.

Тогда, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением советских войск в районе Пулковских высот, немецкие войска остановились для перегруппировки сил. Многим тогда казалось, что эта заминка всего на несколько дней, а оказалось, что почти на год. Гитлер забрал танковые соединения для битвы за Москву, и фронт под Петербургом остановился. Теперь Кюхлер намеревался довести до конца намерения фон Лееба и захватить эти проклятые Пулковские высоты.