Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 66)

1) hы т′уγрму раqху, овагу, тафтп′γу, т′омγу т′ор п′рыд′ ‘Этот пароход привез крупу (несколько сортов и много мешков), муку (несколько сортов и много мешков), соль (много мешков), жир (несколько сортов и много сосудов)’;

2) Чаχку ырк кынд′ ‘Вода уже замерзла’ (имеется в виду, что вода замерзла в нескольких реках, озерах и т.п.);

3) Тырт′хын сэтаγу hумд′ ‘На столе лежит сахар (несколько кусков)’;

4) Иф ршанgа айску йивд′ ‘У него есть много золота (золотых вещей)’;

5) Ват′ик нанынр выкын вын′иррэ т′уску hэрэ, qан аррэ, т′ūр т′арэ ‘Когда его младший брат охотился, старший брат мясо варил, собак кормил, дрова колол’ (вещественное существительное т′ус ‘мясо’ дано в форме мн. числа, поскольку имеется в виду, что мясо варилось неоднократно и разных сортов);

6) Тывунан йаймад′. Н′о ми лэлэ чард′. Пасq эрq маγу овагу раqху чарра. Пасq эрq hаγаско чарбγо чарра ‘Войдя смотрит. В амбаре совсем полно. Одна сторона юколой, мукой, крупой полна. Другая сторона одеждой, шелком полна’ (вещественные существительные ова ‘мука’, раq ‘крупа’ даются в форме мн. числа, поскольку этим подчеркивается разнообразие видов и количество емкостей, содержащих эти вещества).

Таким образом, при оформлении вещественных существительных суффиксом множественного числа изменяется их лексическое значение, которое не является тождественным их лексическому значению, когда они имеют форму единственного числа. Правда, следует отметить, что и в этой последней форме наряду со своим основным значением – обозначением вещества вообще – они могут употребляться и в переносном значении, как указание на определенную меру данного вещества (один сосуд с жиром, один мешок муки и т.п.). Но отличие здесь состоит в том, что в форме множественного числа они не обозначают какое-либо вещество вообще, но всегда содержат указание на меру этого вещества.

Что касается типа множества, выражаемого формой множественного числа вещественных существительных, то в тех случаях, когда они указывают на множество сортов и видов того или иного вещества, оно по своему характеру приближается к дистрибутивному, однако в отличие от последнего не предполагает однородности составляющих его объектов.

Благодаря тому, что имена существительные вещественно собирательные могут указывать не на то или иное вещество вообще, а на его конкретную форму, они сочетаются с количественными числительными и в этом отношении существенным образом отличаются от аналогичного разряда существительных в русском языке. Так, например, по-нивхски возможно сказать выт′ н′аqр, выт′ мэqр, выт′ т′аqр и т.д. – букв.: ‘одно железо’, ‘два железа’, ‘три железа’ и т.д.

Наконец, следует отметить, что в форме множественного числа некоторые из вещественных существительных указывают на то, что соответствующее вещество представлено в большом количестве, большом объеме. Таковы, например: п′лынк, п′лынкху ‘зола’, кис, киску ‘грязь’ и нек. др. Эти существительные не могут сочетаться с количественными числительными, т.е. обозначаемые ими предметы не подлежат счету. Форма множественного числа вещественных существительных в этих случаях, следовательно, имеет иную функцию, чем выражение дискретного количества, которая является ее специфической и основной функцией. Иначе говоря, формы единственного и множественного числа в этих случаях хотя и фиксируют различие в количестве, однако оно выражается не в дискретных величинах. Это различие в значениях единственного и множественного числа вещественных существительных, таким образом, по своему характеру оказывается близким к тому, которое выражается формами степеней сравнения прилагательных.

Как уже отмечалось, категория грамматического числа свойственна вещественным существительным и в ряде других языков. Форму единственного и множественного числа они имеют в чукотском языке, а в корякском, который имеет три числа, изменяются по трем числам: единственному, двойственному и множественному[616]. Точно так же форму всех трех чисел имеют существительные этой лексико-грамматической группировки в эскимосском, ненецком и хантыйском языках[617]. При этом в указанных языках формами множественного и двойственного числа вещественных существительных выражается тот же самый круг значений, что и в нивхском.

В тюркских языках посредством оформления вещественных существительных суффиксом множественного числа -лар выражается ряд значений, связанных с изменением лексического значения этих существительных, благодаря чему они приобретают также и значение множественности. Так, в форме множественного числа существительные вещественные в тюркских языках указывают:

1) на множество сортов, разновидностей соответствующего вещества;

2) на распределенность вещества в пространстве.

Кроме того, в этой форме они могут указывать и на обилие соответствующего вещества[618].

§ 16. К истории развития грамматической категории числа в связи с развитием категории количества

Грамматический строй любого языка есть результат длительной абстрагирующей деятельности человеческого мышления. Грамматические значения по самой своей природе не могут не иметь абстрактного и в той или иной степени обобщенного характера. Поэтому не кажется оправданной та точка зрения, которая рассматривает возникновение грамматической категории числа как результат непосредственно-чувственного восприятия количественной характеристики конкретных множеств предметов. Эта точка зрения была, в частности, высказана И.С. Тимофеевым. Говоря об этапах развития категории грамматического числа, он пишет:

«Сначала мышление и язык человека не имели форм противопоставления абстрактного „одного“ абстрактному „многим“. Поэтому первоначально развивались формы, в которых конкретное „одно“ противопоставлялось конкретным „многим“. При этом конкретные многие „два“, „три“, „четыре“ были доступны чувственному восприятию, а поэтому могли быть выражены в любых формах мысли и языка задолго до изобретения счета как такового»[619].

И далее:

«Являясь единственными средствами различения количества, конкретные мысли типа „одно – два“, „одно – три“ и т.д. стимулировали развитие языковых форм конкретного единственного и конкретного множественного числа (двойственного, тройственного и т.д.)»[620].

Из приведенного здесь высказывания следует также, что, по мнению И.С. Тимофеева, грамматическая категория числа сформировалась до того, как возникли соответствующие числовые обозначения ‘один’, ‘два’, ‘три’ и т.д.

Выше (гл. V § 3) уже говорилось о том, что этап непосредственно-чувственного восприятия количества не мог привести к возникновению каких бы то ни было числовых обозначений. Язык по самой своей природе возникает как средство осуществления абстрактного, обобщенного мышления, а чувственно-наглядные образы сами по себе не нуждаются в языковых средствах их становления и фиксации. Этап непосредственно-чувственного восприятия каких-либо конкретных множеств предметов и установления количественных различий между ними есть лишь предпосылка формирования категории количества как категории абстрактного, обобщенного мышления. Но при отсутствии на этом этапе понятий об определенных количествах (‘один’, ‘два’, ‘три’ и т.п.) и соответствующих числовых обозначений лексического характера не могли возникнуть и грамматические формы, которые бы фиксировали эти понятия в пределах грамматической категории числа. Те или иные грамматические значения и соответствующие формы их выражения не могут возникнуть в языке, если эти значения предварительно не получали того или иного выражения в лексической системе языка. Существует немало языковых данных, которые свидетельствуют о том, что грамматическая категория числа, включающая единственное, двойственное, тройственное число, могла возникнуть только в том случае, если уже существовали лексически выраженные понятия ‘один’, ‘два’, ‘три’. Известно, что существуют языки, в которых есть в той или иной степени развитая система лексических обозначений числовых понятий, но нет грамматической категории числа. Таковы, например, некоторые языки Юго-Восточной Азии (китайский, чжуан и др.), в которых есть лишь определенные грамматические средства выражения множественности, но нет грамматической категории числа. В то же время неизвестны случаи противоположного характера, т.е. когда при наличии грамматической категории числа в языке не существовало хотя бы нескольких числовых обозначений в пределах первого десятка. О том же свидетельствует и история развития некоторых языков. Так, специалистами по индоевропейским языкам (например Н.Д. Андреевым) установлено, что грамматическая категория числа возникла в них в тот период, когда уже существовало несколько числовых обозначений.

Если говорить о последовательности возникновения частных грамматических значений при формировании грамматической категории числа, то она также оказывается иной, чем это предполагает И.С. Тимофеев. Выше (гл. V § 11) уже отмечалось, что первоначальным этапом в процессе абстрактного познания дискретного количества является образование понятий ‘один’ и ‘больше чем один’ (≈ ‘много’). Этимологический анализ показывает, что числовое обозначение ‘два’ в ряде языков возникает как результат переосмысления того слова, которое обозначало понятие ‘больше чем один’ (≈ ‘много’). Из этого следует* что и возникающая грамматическая категория числа конституируется на основе оппозиции не форм со значением единичности и двоичности, а форм со значением единичности и множественности. И лишь затем во многих языках возникают также формы двойственного или даже тройственного числа, причем доказано, что во всяком случае в ряде языков для выражения двойственного числа используется грамматическая форма, ранее выражавшая множественное число[621]. В этой связи нельзя не учитывать также того обстоятельства, что если множественное число есть во всех языках, которые имеют грамматическую категорию числа, то в отличие от этого двойственное число (и тем более тройственное) свойственно далеко не всем этим языкам, даже если учитывать и их историческое прошлое. В этом отношении особенно показательны те случаи, когда двойственное число есть в одном из близкородственных языков, но его нет в другом из этих языков. Так, например, двойственное число (наряду со множественным) есть в корякском языке, но его нет в чукотском и отсутствуют какие-либо достоверные данные, которые бы давали основание предполагать, что этот последний утратил его на каком-то этапе своего развития.