Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 60)
и
Более того, в кабардино-черкесском языке, как и в нивхском, возможны и такие случаи, когда и именное подлежащее, и глагольное сказуемое даются в форме единственного числа, хотя речь идет о множестве соответствующих объектов, что устанавливается по контексту[560]. С другой стороны, есть языки, в которых противопоставление единственного и множественного числа осуществляется последовательно, однако оно охватывает весьма ограниченную сферу грамматических форм слов. Так, в чукотском языке оппозиция единственного и множественного числа существительных последовательно осуществляется в именительном падеже, но она же нейтрализуется во всех косвенных падежах существительных, обозначающих не-человека[561]. В эрзя-мордовском языке в основном и притяжательном склонениях единственное и множественное число существительных различается только в именительном и винительном падежах; в остальных же падежах они не противопоставляются. Однако в том же языке в указательном склонении единственное и множественное число различаются последовательно[562]. Таким образом, факультативность выражения оппозиции единственного и множественного числа, свойственная грамматической категории числа или во всех сферах, или лишь в той или иной сфере ее функционирования, имеет место в широком кругу языков синтетическо-агглютинативного или полисинтетическо-агглютинативного типа.
В этом, в частности, состоит ее специфика по сравнению с языками синтетическо-флективного типа. Так, в русском языке, относящемся к языкам данного типа, форма единственного числа существительного в тех случаях, когда речь идет о множестве соответствующих предметов, употреблена быть не может – в этих случаях существительное всегда дается в форме множественного числа, если, конечно, оно изменяется по числам. Иначе говоря, формальное выражение множественного числа в этих случаях является облигаторным, а не факультативным. Столь же облигаторный характер имеет функционирование грамматической категории числа и в сфере других частей речи и в том числе таких, которые, выступая в функции тех или иных членов предложения, получают соответствующие формы в порядке согласования. В целом сфера функционирования грамматической категории числа в русском языке как языке синтетическо-флективного типа оказывается шире, чем, например, в нивхском – языке синтетическо-агглютинативного типа. В то же время в нивхском языке категория грамматического числа за некоторыми исключениями охватывает все лексико-грамматические разряды существительных, тогда как в русском значительное количество существительных (singularia tantum и pluralia tantum) оказывается вне сферы функционирования этой категории. Поскольку в русском языке выражение множественного числа существительных, вовлеченных в сферу функционирования грамматической категории числа, имеет облигаторный характер, форма единственного числа существительных не может указывать на множественность объектов. Поэтому в отличие от нивхского языка в русском форма единственного числа или соотносится с реальной единичностью, или используется в тех случаях, когда существительное употреблено в родовом значении, т.е. безотносительно к объему соответствующего класса предметов, но не может быть употреблена, когда речь идет о дискретном множестве предметов. Однако и в русском языке у форм единственного и множественного числа существительных некоторые значения оказываются общими. Так, в родовом значении существительное употребляется не только в единственном, но и во множественном числе.
Ср.:
и
При этом в последние десятилетия отмечается тенденция к широкому употреблению в родовом значении именно существительных во множественном числе, особенно в научной литературе (например:
Поскольку существительное, употребленное в родовом значении, будь то в форме единственного или множественного числа, не содержит указания на количество предметов, это значение по существу не включается в число значений грамматической категории числа. Итак, по своей структуре – соотношению значений, выражаемых формой единственного (или общего) числа, с одной стороны, и формой множественного числа, с другой, грамматическая категория числа в синтетическо-флективных языках обладает некоторыми специфическими чертами по сравнению с таковой же в языках синтетическо-агглютинативного типа.
В последнее время обоснованность выделения в языках последнего типа грамматической категории числа, включающей форму с нулевым показателем, некоторыми авторами (В.Г. Гузевым и Д.М. Насиловым)[564] была поставлена под сомнение. При этом приводятся следующие аргументы:
1. Поскольку форма существительного с нулевым показателем употребляется как в значении единственного, так и в значении множественного числа, она вообще стоит вне категории числа;
2. В языках рассматриваемого типа в отличие от синтетическо-флективных языков грамматическое число не имеет согласовательной функции, а именно, эта функция является наиболее существенным признаком грамматической (морфологической) категории[565].
Рассмотрим каждый из этих аргументов, начав со второго. В этом вопросе В.Г. Гузев и Д.М. Насилов исходят из того понимания морфологической категории, которое было развито С.Д. Кацнельсоном. Отмечая, что
«в содержательном плане формы числа далеко не всегда выражают „значение“ числа»,
С.Д. Кацнельсон полагает поэтому, что морфологическую категорию следует определять
«как ряды словоформ, объединенных категориальной функцией»[566].
Что касается категории числа, то, по мнению С.Д. Кацнельсона,
«основной функцией, объединяющей все без исключения формы числа, является функция согласования в числе»[567]
и в этом отношении она подобна категории рода или класса. Однако указанное определение морфологической категории едва ли можно принять.
Во-первых, и в языках синтетическо-флективного типа немало таких грамматических категорий (например, вид и время в русском языке), которые не выполняют согласовательной функции и, следовательно, эта последняя не может рассматриваться как конституирующий признак грамматической категории. Еще в большей мере это касается языков синтетическо-агглютинативного типа, в которых согласовательная функция не свойственна едва ли не большинству выделяемых в них грамматических категорий. Так, например, в нивхском языке этой функции не имеет даже наклонение глагола (исключая повелительное).
Во-вторых, рассматриваемое определение морфологической категории по существу заключает в себе тавтологию: грамматическая категория
Столь же уязвимым оказывается и первый аргумент, приводимый сторонниками рассматриваемой точки зрения. Следует прежде всего сказать, что слабый, немаркированный член оппозиции многих грамматических категорий оказывается способным выражать не только какое-либо специфическое для него частное значение данной категории, но и значение маркированного члена оппозиции той же категории и в этом отношении форма существительных с нулевым показателем, рассматриваемая как член парадигмы грамматического числа, не представляет собой исключения. В частности, в этом отношении особенно показательна форма основного (абсолютного) падежа как в нивхском, так и в тюркских языках – она выступает в этих языках в значениях ряда косвенных падежей[569]. Наконец, языковые факты свидетельствуют о том, что в языках рассматриваемого типа форма с нулевым показателем вовлечена в парадигму грамматического числа – как уже отмечалось, при подлежащем в форме общего числа глагол-сказуемое может стоять во множественном числе, а это говорит о том, что в данном случае имеет место квантитативная актуализация соответствующего существительного, выступающего в функции подлежащего, и оно также выражает значение множественности[570].
§ 15. О значениях форм множественного числа и типах множеств
Форма множественного числа существительных обычно выступает как сильный (маркированный) член оппозиции, образуемой ею вместе с формой единственного (или общего) числа. В отличие от формы единственного (или общего) числа существительных, которая во многих языках имеет нулевой показатель, форма множественного числа во всех языках выражается ненулевым показателем[571]. Если обратиться к характеру соотношения значений, выражаемых, с одной стороны, формой единственного числа, а с другой стороны, формой множественного числа существительных, то здесь, за редкими исключениями[572], не наблюдается такого рода случаев, когда бы форма множественного числа могла выражать значение единичности, специфичное для формы единственного числа, в то время как обратное, т.е. выражение формой единственного числа значения дистрибутивной множественности, специфичного для формы множественного числа, имеет место в весьма широком круге языков. Вместе с тем форме множественного числа существительных, как и форме единственного числа, свойственна полисемия.