Владимир Панфилов – Гносеологические аспекты философских проблем языкознания (страница 6)

«Как известно, – пишет он, – языки стремятся воссоздать структуру чувственного мира. Как все социальные явления, они представляют собой попытку человека упорядочить хаос, внести порядок в беспорядок восприятия, придать форму бесформенному. Но каждый язык делает это по-своему, разными путями приходя к одинаковым результатам. Когда два языка вступают в контакт и как бы соперничают в одном индивиде, то это означает, в сущности, что в контакт и конфликт приходят два видения мира… Здесь есть все основания полагать, что переход от одного языка к другому может вызвать в мышлении глубокие потрясения»[36].

Более того, по мнению Б. Дадье, остается открытым вопрос о том, что

«каждый язык является носителем самостоятельной системы мышления»[37].

Гипотеза Сепира – Уорфа как научно достоверная теория пропагандируется и на страницах научно-популярных изданий[38]. Хотя и не столь широкое распространение получила также концепция Л. Вайсгербера и других представителей европейского неогумбольдтианства. «Живучесть» американского и европейского неогумбольдтианства объясняется рядом причин.

· Во-первых, пока еще не существует достаточно разработанной теории, которая бы на большом фактическом материале с привлечением широкого круга самых различных языков показала, в какой мере язык оказывает обратное воздействие на мышление, что, несомненно, имеет место.

· Во-вторых, неогумбольдтианство в языкознании представляет собой лишь одно из проявлений позитивистских тенденций, в той или иной мере свойственной различным отраслям науки в капиталистических странах.

· Наконец, неогумбольдтианство в языкознании, а также указанные выше направления в семиотике, имея в качестве своей философской базы неопозитивизм, в свою очередь используются в качестве специального научного обоснования философии неопозитивизма, в связи с чем эти направления в языкознании и семиотике получили и получают поддержку и широко используются представителями неопозитивистской философии.

«Генезис и эволюцию гипотезы Сепира – Уорфа, – как справедливо писал в этой связи Г.А. Брутян, – нельзя понять вне связи с неопозитивистской концепцией языка. Философское кредо Уорфа, в работах которого эта гипотеза нашла свое логическое завершение, фактически созвучно трудам таких неопозитивистов, как Л. Витгенштейн, А. Кожибский и др. В то же время сама гипотеза Сепира – Уорфа не могла не способствовать распространению тех философских концепций языка, которые именно в языке усматривают первопричину если не всех, то многих общественных явлений внелингвистического характера»[39].

Вместе с тем, оценивая научное значение концепции, развиваемой в неогумбольдтианском языкознании, было бы неправильно не учитывать, что существуют некоторые реальные факты в области соотношения языка, мышления, познания и культуры, которые привели к ее возникновению, и что ошибка представителей этой концепции заключается в том, что значение указанных фактов было ими абсолютизировано. Уместно в этой связи напомнить следующее высказывание В.И. Ленина о гносеологических корнях идеализма:

«Философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизичного. Наоборот, с точки зрения диалектического материализма философский идеализм есть одностороннее, преувеличенное, überschwengliches (Dietzgen) развитие (раздувание, распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленный… Познание человека не есть (respective не идет по) прямая линия, а кривая линия, бесконечно приближающаяся к ряду кругов, к спирали. Любой отрывок, обломок, кусочек этой кривой линии может быть превращен (односторонне превращен) в самостоятельную, целую, прямую линию, которая (если за деревьями не видеть леса) ведет тогда в болото, в поповщину (где ее закрепляет классовый интерес господствующих классов). Прямолинейность и односторонность, деревянность и окостенелость, субъективизм и субъективная слепота voilà гносеологические корни идеализма»[40].

§ 2. О влиянии языка на мышление, познание и культуру

Язык действительно оказывает известное влияние на мышление и познавательную деятельность человека.

· Во-первых, язык обеспечивает саму возможность специфически человеческого, т.е. абстрактного, обобщенного мышления и познания.

· Во-вторых, в языке в той или иной мере фиксируются результаты предшествующих этапов познания действительности (в значениях слов, в его грамматических категориях и т.п.).

Очевидно, что предшествующий уровень познания действительности, в определенной степени зафиксированный в языке, не может не оказывать известного влияния на последующие этапы познавательной деятельности человека, на сам подход познающего субъекта к объектам действительности, в частности, в связи с категоризацией мира в языке. Поэтому можно говорить о своего рода языковой апперцепции, проявляющейся в той активной роли, которую язык играет в познании.

И здесь существует глубокая аналогия между той активной ролью, которая принадлежит языку в процессе абстрактного, обобщенного познания, и апперцепцией в процессе чувственного познания объективной действительности. Апперцепция в последнем случае проявляется в зависимости восприятия от общего содержания психической деятельности человека.

«Восприятие всегда в той или иной степени дополняется и опосредствуется имеющимися знаниями, прошлым опытом. В силу этого человек и воспринимает действующие на него раздражители как определенные предметы действительности: деревья, дома, других людей и т.д. Вне опоры на прошлый опыт восприятие чего бы то ни было как определенного предмета или явления действительности было бы невозможно. То, что никак не связано с прежним опытом, с уже полученными знаниями, воспринимается как нечто неопределенное, как что-то, чего нельзя отнести к определенной категории предметов»[41].

Человеческое познание в целом не является пассивным, зеркальным отражением объективной действительности. Оно имеет активный характер и происходит в процессе взаимодействия человека и среды. На уровне чувственного познания его активность, в частности, проявляется в таком свойстве восприятия, как константность восприятия величины, формы и цвета предмета, когда, например, субъективно предмет воспринимается как один и тот же по своей величине, хотя он находится на различных расстояниях от человека и его изображение на сетчатке глаза не может вследствие этого не иметь различной величины.

Диалектический характер абстрактного, обобщенного познания действительности заключается, в частности, в том, что в процессе адекватного отражения действительности человеческое мышление на каких-то этапах познания должно абстрагироваться от всей сложности познаваемых объектов, рассматривать их только в некоторых свойствах, непрерывные процессы и явления рассматривать как дискретные и т.п., т.е. как бы конструировать некие идеальные объекты, абсолютизируя отдельные объективно существующие свойства объектов.

В.И. Ленин, указывая на эти моменты субъективности человеческого познания, писал:

«Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движения, не прервав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление, – и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия.

И в этом суть диалектики. Эту-то суть и выражает формула: единство, тождество противоположностей»[42].

В.И. Ленин подчеркивал также, что человеческому познанию свойствен активный характер.

«Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее, – писал он, – не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (in letzter Instanz = бога). Ибо и в самом простом обобщении, в элементарнейшей общей идее („стол“ вообще) есть известный кусочек фантазии»[43].

В частности, для человеческого мышления на определенных этапах познания оказывается необходимым рассматривать свойства предметов или действия как самостоятельно существующие предметы, что является причиной таких языковых явлений, как субстантивация, конверсия или образование посредством особых морфем абстрактных существительных типа русских краснота и т.п. Именно в связи с этим в языке существуют такие общеграмматические значения, как предметность или действие, под которые подводятся соответственно не только реально существующие предметы типа стол и т.п. или реальные действия типа бежать и т.п., но и качества (ср. краснота), действия (ср. писание, бег) или состояния (ср. находиться) и т.п.

Таким образом, в языке, в языковых средствах фиксируются моменты субъективности процесса человеческого познания. Исследование этих аспектов языка, несомненно, имеет весьма существенное значение для выявления закономерностей человеческого познания, а также его исторического развития. Нельзя не учитывать здесь также и того, что в том диалектически противоречивом единстве, которое образуют язык и мышление, при определяющей роли мышления язык представляет собой относительно самостоятельное явление[44], обладающее некоторыми внутренними законами своей организации и развития. По указанным причинам язык, действительно, не может не оказывать известного обратного влияния на мышление и познавательную деятельность человека. Приведем один пример. Есть языки с конкретным счетом: при счете различных предметов (длинных, круглых предметов, людей и т.п.) в них употребляются различные числительные, которые, следовательно, указывают не только на количество исчисляемых предметов, но и на их качественную характеристику. Анализ показывает, что такого рода числительные состоят из собственно количественных обозначений, общих для всех соответствующих числительных, и вторых компонентов, которыми они и отличаются друг от друга. Такого рода конкретные числительные возникли в результате перерастания в сложные слова словосочетаний, образованных из уже ранее возникших абстрактных количественных обозначений и названий предметов счета (см. подробнее ниже, гл. 5 § 8.). Возникнув по внутренним законам развития самого языка, такие конкретные числительные, очевидно, не могут не оказывать известного влияния на сам характер количественных представлений носителей соответствующих языков. Однако в неогумбольдтианстве, а также в общей семантике, лингвистической философии и примыкающих к ним направлениях семиотики это обратное влияние языка на мышление и человеческое познание абсолютизируется, чрезмерно преувеличивается, почему эти теории и оказываются несостоятельными.