Владимир Осипов – Дубравлаг (страница 23)
1956 года "секретный" доклад Хрущева буквально на глазах низверг пятиконечную звезду в грязь. Потому что в глазах тогдашней молодежи Сталин и коммунизм соединялись намертво. Был у нас тогда комсомольский активист Лев Краснопевцев, оказавшийся, к удивлению всех, "врагом народа": созданный им подпольный "Союз патриотов России" проводил конспиративные обсуждения "ревизионистских" рефератов. Партляйтер Левыкин, сообщая о судебном процессе над группой Краснопевцева, привел, помнится, такую фразу арестованного комсорга: "Чернышевский и Ленин нанесли вред освободительному движению в России". Хорошо помню ощущение загипнотизированности моего поколения феноменом пресловутого "революционного движения в России". Осознав лживость советского режима, решившись на противоборство с ним, точку опоры при этом ищут, увы, в петрашевцах, народниках или эсерах. Получается заколдованный круг. В борьбе с бесовской утопией ее противники опираются на других бесов. Вместо того, чтобы опереться на единственную истину в мире — святое Православие. Между тем, вовсе не обязательно именно большевики должны были стать могильщиками России. На эту роль могла претендовать любая другая группа революционеров-богоборцев. Те же эсеры, анархисты, анархо-коммунисты, трудовики — кто угодно. Приди к власти Желябов, Каляев или та революционерка, которой на суде восхищался Тургенев, они пустили бы не меньше крови, чем Ленин с Троцким. Все эти бедные Гриши Добросклоновы, которым "судьба готовила путь славный, имя громкое народного заступника, чахотку и Сибирь", вырезали бы сословия, не моргнув глазом. Но к этому пониманию мое поколение пришло потом, а тогда, в конце 50-х — начале 60-х годов, зачарованность "продолжением революции еще довлела и молодежь создавала кружки по образу и подобию революционеров XIX века. Помнится, осенью 1957 года я как-то ближе сошелся со своими однокурсниками Анатолием Ивановым и Владиславом Красновым. Критическое обсуждение политики партии и правительства быстро переходило в желание что-то сделать. Желание действовать вылилось у меня в реферат "Комитеты бедноты в 1918 году", который я прочел на семинаре в своей группе 25 декабря 1957 года. Этот день я считаю началом своей политической биографии. Я охарактеризовал комбеды как проводники антикрестьянской политики большевиков. Доклад вызвал бурю. Уже через день-два встал вопрос о моем пребывании в комсомоле (был я членом ВЛКСМ, товарищ Репников, был, а вот активистом не был: вечно сочиняет ваше ЦРУ-КГБ). 28 декабря состоялось шумное комсомольское собрание. Три имени было на устах. Наш однокурсник Аристов еще в сентябре прикнопил пару листовок, отнюдь не против режима, но против личности Хрущева. КГБ передало дело на откуп факультетскому начальству, а партбоссы запланировали исключить Аристова из МГУ руками общественности, т. е. комсомола. Подоспела моя сковородка. А заодно решили пропесочить Краснова, чтоб неповадно было вслух говорить о своем ницшеанстве и вообще об идеализме. Собрание проголосовало за исключение Аристова из университета (комсомольцем он, кажется, не был). Краснову поставили на вид. По поводу меня разгорелись страсти. Был я компанейским парнем, ездил на целину, работал на субботниках. Юра Поляков, Володя Малов отстаивали меня от нападок студентов-коммунистов Ногайцева, Богомолова, от секретаря комсомольской организации Левыкина. В конце концов было решено влепить мне строгий выговор за "ревизионистский" доклад, но в комсомоле оставить (а значит, и в МГУ).
Увы, я не оправдал доверия своих защитников. Через год, 9 февраля 1959 года, в перерыве между лекциями, я публично призвал своих однокурсников опротестовать арест Анатолия Михайловича Иванова. "Как же так, — говорил я, — Хрущев только что с трибуны очередного съезда заявил об отсутствии политзаключенных в СССР, а КГБ снова сажает?!" Теперь я был исключен из комсомола буквально через три часа. В 17.45 я выступил, а в 21 час состоялось срочное заседание комсомольского бюро факультета. Из МГУ я был отчислен за "непосещение лекций". Чиновников устраивал рутинный довод, а я не возражал, чтобы иметь возможность куда-то поступить вновь. Вскоре в общежитие на Ленинских горах явился милиционер и предъявил ультиматум: в 24 часа покинуть столицу. В одно мгновение студент 4-го курса превратился в бездомного бродягу. Еще два слова о комсомоле, пребыванием в котором тычет мне теперь гражданин мира из штата Нью-Йорк. В лагере, когда я укоренился в вере, один очень доброжелательный священник исповедовал меня: чем я грешил в жизни, когда и как. Я не утаивал ничего. Потом, когда все "обычные" грехи были названы, он спросил: "Состоял ли в партии?" — "Нет!" — "А в комсомоле?" — "Был. Потом исключили". Мой наставник из катакомбной церкви окаменел, долго молчал, с пронзительной жалостью глядя на меня, отмеченного, пусть временно, по молодости, но такой черной печатью… Наконец, он тяжело вздохнул и вымолвил: "Ну ничего, Господь простит". Высшее образование мне удалось завершить заочно. В Московском заочном пединституте не стали выяснять подлинную причину отчисления из МГУ.
В 19 лет я осознал себя противником коммунистического режима. Или — революционером по историческому стереотипу. Сначала это был доклад о комбедах и поиск единомышленников для совместной борьбы. Осенью 1957 года образовался кружок молодежи, расширявшийся за счет новых знакомств. Осенью 1958 года мы более-менее регулярно собирались на квартире еще одного Анатолия Иванова — "Рахметова", в районе платформы Рабочий поселок. Анатолий Иванович Иванов-Рахметов был страстный поклонник "Народной воли". Впрочем, террористическая страсть его была сугубо платонической. На деле всю энергию он отдавал пропаганде авангардистской поэзии и живописи. Участник наших тогдашних сходок поэт-переводчик А. Орлов так описал настроение нашего кружка.
Друзьям
Григорий Померанц, на которого мы вышли, по-моему, через Виктора Калугина и который действительно читал нам свои лекции о советском режиме, теперь, за давностью лет, перепутал Анатолия Иванова-Рахметова, у которого мы собирались в Рабочем поселке, с моим однокурсником Анатолием Ивановым-Скуратовым, будущим сотрудником "Вече". (Г. Померанц. "Корзина цветов нобелевскому лауреату". — Журнал "Октябрь" № 11 за 1990 г.).
Как раз в это время начались еженедельные встречи молодежи у памятника Маяковскому. Стихи и дискуссии под открытым небом. Внезапно пролетела посторонняя комета: у Иванова-Скуратова 20 декабря 1958 года был произведен обыск. Толя переписывался с выпускником МЭИ, уехавшим по распределению в город Сталине (Новокузнецк) Игорем Васильевичем Авдеевым, а тот был арестован. Страшные дела натворил Авдеев: он перевел две статьи из американского журнала с оценкой хрущевского доклада, вдобавок писал стихи антисоветского характера и такого же рода письма друзьям. За эти злодеяния инженер-энергетик получил шесть лет. А посажен был по доносу. Одна бдительная гражданка распечатала письмо, адресованное Игорем ее сыну, пришла в ужас от содержания (шерстили любимую КПСС) и пошла в КГБ. При обыске у арестованного Авдеева находят письма Иванова и дают команду произвести обыск у адресата в Москве. И находят у А. М. Иванова рукопись "Рабочая оппозиция и диктатура пролетариата". Автор защищал фракцию Шляпникова-Коллонтай, противопоставляя ее самому Ленину. 31 января 1959 года Иванов был взят в читальном зале Исторической библиотеки. Взят с поличным: конспектировал какого-то идеалиста. 9 февраля выступил я в его защиту и сразу лишился всего: университета, статуса, общежития и самой прописки. Так ниточка от распечатанного бдительной гражданкой письма сыну дошла до меня и повернула судьбу радикально. А через два с половиной года в КГБ явится доносчик В. К. Сенчагов и изменит судьбу многих. Осведомители, вероятно, сами не подозревают о последствиях своих поступков, о всей длинной цепи одного-единственного "стука". Мог ли предположить студент Института народного хозяйства имени Плеханова Вячеслав Константинович Сенчагов, что своим доносом от 5 октября 1961 года он не только устроит меня в лагерь на семь лет, но и лишит жилья на тридцать лет! Лишит нормальной работы и положения. И не его заслуга, что в 1991 году в связи с переворотом я был вдруг реабилитирован и получил-таки отобранную после ареста жилплощадь в Долгопрудном. Донос Сенчагова на меня, Кузнецова, Иванова, Хаустова как нельзя кстати пришелся тогдашнему председателю КГБ Шелепину. Последний, как мы теперь знаем, тайно противодействовал Хрущеву с "фундаменталистских" позиций, мечтал сам о кресле вождя. Любой факт и фактик об опасных замыслах оппозиции становился лишним доводом "железного Шурика" в пользу твердой линии. Сенчагов же сочинил роскошную утку о террористических намерениях Иванова, Кузнецова и Осипова, мечтавших… подложить бомбу под XXII съезд КПСС. Впрочем, не исключено, что товарищ Шелепин через своих помощников сам же и надоумил сексота на необходимые показания.