Владимир Осипов – Дубравлаг (страница 13)

Янки были всегда рады любому антисоветчику. Их перевозят в США. Там "борцы с коммунизмом" просят американцев устроить их в престижный оркестр. Те говорят, что у них нет власти влиять на руководство музыкальных групп: "Начните сначала играть в ресторане. Талант проявится, продвинетесь дальше!" — "Как, разве мы для этого бросили СССР, чтобы играть в ресторане?!" Через неделю наши музыканты являются в советское посольство в Вашингтоне и просят, чтобы родина их простила. Они возвращаются в Ленинград, клеймят по телевидению американский образ жизни, безработицу (которую, правда, за неделю они не успели увидеть). И за то, что они хорошо поработали на ниве контрпропаганды, им дали наименьшие срока — что-то около 5–6 лет (учитывая раскаяние и т. д.) И вот теперь меломаны отсидели срока за измену родине. Забегая вперед, скажу, что вскоре после освобождения они легально покинули СССР по израильской визе.

Я оставляю за скобками свое отношение к беглецам, но спрашивается: зачем было сидеть 5 или 6 лет, чтобы потом снова осуществить задуманное?

Слишком часто приходилось встречать людей, совершенно беззаботных к своей судьбе, к жизни, которая дается один раз. Я не говорю за себя, за других политических в точном смысле этого слова. Мы боролись за идею и сидели, на наш взгляд, не напрасно. Но все эти многочисленные беглецы, перебежчики, алкавшие лучшей жизни, — как легко и беспечно относились они к Богом данному бытию!

Впрочем, еще великий Достоевский открыл один из законов человеческой природы: самое дорогое и важное для человека — свое собственное хотение, свой, хотя бы и дикий, каприз. Дайте ему "по своей глупой воле пожить".

Колоритной личностью на 19-й зоне был Александр Александрович Болонкин, ученый технарь, кандидат каких-то негуманитарных наук. Издавал самиздатский сборник, совместно с напарником. Тот после ареста дал подробные показания. Болонкин упирался. Наконец, чекисты уговорили его так: они обещали дать ему письменную гарантию в том, что в случае "чистосердечных показаний" на следствии он не получит срок, а будет выпущен на волю. Болонкин, привыкший, как ученый, к формальностям, получил обещанную бумагу и понес ее в камеру. Однако надзиратель не разрешил держать документ (печать, подпись) в камере и велел положить его в вещи. Дело в том, что при аресте и доставке задержанного в тюрьму забирают все, так сказать, ненужные в камере вещи и оставляют их на складе. Туда-то и повели Болонкина. Александр Александрович упаковал письменную гарантию КГБ как можно глубже в свой чемодан, куда-то сунул, замаскировал и все это хорошо перевязал. "Гарантия" в вещах — Болонкин стал давать о себе показания! Их-то и недоставало следователям для оформления обвинительного заключения.

Суд приговорил ученого, кажется, к 6 годам лагеря и 3 годам ссылки. Осужденный, естественно, был потрясен обманом. Когда его дернули на этап, чтобы вести в суд, он получил вещи, все перерыл: письменная гарантия КГБ исчезла. Все остальное было на месте, не было лишь этой бумаги. Болонкин прибыл в зону вне себя от ярости. Весь лагерный срок он бунтовал. Протестовал по любому поводу. Уж я считался "отрицаловкой", но он меня переплюнул. Почти не выходил из ШИЗО. Кажется, он принципиально отказался от работы (от "принудительного труда"). А за это — штрафной изолятор обеспечен. Но мало того, он еще следил, как разведчик, за поведением чекистов в зоне. Дело в том, что в некоторых цехах заключенные мастерили разного рода сувениры. Например, приклеивали репродукцию, скажем, Крамского или Васнецова, на дощечку или фанеру. Покрывали лаком, все это тщательно обрабатывали, и получалась красивая вещь. Чекисты в свободное от своих прямых обязанностей время договаривались с бандеровцами и власовцами об изготовлении сувенира. Платили пачкой чая или говорили "спасибо". Иным "старикам" хватало и этого, зато, мол, хорошее отношение и можно не волноваться, что добавят срок. Так вот, наш Болонкин выслеживал этих мелких расхитителей общенародной собственности и писал на них заявления в прокуратуру. Конечно, никаких юридических последствий быть не могло, но нервы чекистам он портил.

Когда его перевезли в Бурятию отбывать ссылку, сотрудники могучей корпорации ему отомстили. Он ремонтировал там телевизоры на государственной работе и дома — частным лицам. Использовал, естественно, проволочки и железяки из все того же "фонда общенародной собственности". Это было отслежено, и он получил новый срок за то самое, в чем обвинял чекистов.

В заключение я хочу отметить принципиальность и гражданское мужество А. Болонкина, который, переехав в США и создав там правозащитную организацию, в 1993 году от лица этой организации публично осудил Ельцина за разгон и расстрел парламента. Он пошел против течения, наперекор позорному молчанию или даже улюлюканью многих наших правозащитников и большинства политиков Запада, плюнувших в собственную идею. Есть вещи, на которых человек проверяется, и отношение к событиям осени 1993 года в Москве — лакмусовая бумажка.

Мир ощущений заключенного, севшего повторно, заметно отличается от психологии первопроходца: все заранее известно, все заранее знаешь, ко всему привык. Когда тебя везут в зону и ты слышишь за стеной своего "купе", своей клетки, говор блатных, становится тошно. Один и тот же монотонный мат, одна и та же феня (жаргон), одни и те же, как бы шокирующие нормальное общество выражения. "Все это было, было, было…"

Банально, серо и скучно. В уголовном мире так называемой романтики значительно меньше, чем ему приписывают. Да, есть единицы, фанатики "воровской идеи", а в большинстве — мещанство и меркантильность, только лишь сопряженные с риском. Но и риск здесь не вполне осознанный: как ребенок не осознает высоты с балкона 10-го этажа. Шпана — это мотыльки-однодневки, живут одним днем. Видят перед собой чемодан или хилое существо с сумкой. ВСЕ! Больше ни о чем не думают. Жизнь для них — это только данная минута, данный день. Ты появляешься среди них, ты лично никому не нужен, их интересуют твои шмотки, твоя обувь, твои вещи. А если узнают, что ты с образованием, то ты интересен как составитель жалоб, адвокат.

Однажды на пересылке в Ярославле мне пришлось наблюдать блатную кодлу числом до пятидесяти в одном отстойнике. Это такая большая камера, приемник, откуда потом зэков распределяют по местам.

Я вглядывался в их лица: сплошная серость, мелкота, что-то от бомжей. И среди пятидесяти физиономий увидел лишь одну действительно интересную. Возможно, бандит, крупный вор. Но, по крайней мере, был виден ум, воля, решительность и какая-то внутренняя подтянутость (ведь большинство уголовников — расстегай, расхляб, атрофия личности, ветром подбитые).

В 70-е годы в системе исправительно-трудовых лагерей появилось новшество: "локалки". Вся зона разбивается на отдельные бараки, каждый барак огорожен колючей проволокой от других. За перелезание этой проволоки не убьют, но накажут. В политлагерях Мордовии локалки как таковые не ввели, но больших зон по 2000 человек, подобно 11-й или 7-й, не стало. Весь второй срок я отбыл только в двух местах: на 19-й зоне (300–400 человек, потом стало еще меньше, многих увезли в Пермскую область) и на "тройке" в Барашево (там вообще было смехотворно мало — 80, а порой даже чуть ли не 30 человек). И получалась своего рода локалка: длинный барак с казармой, штабом, производственным цехом и столовой и отдельно — баня с котельной. Все это довольно тесно огорожено. Вот и гуляй на крошечном пятачке!

При малом пространстве и малолюдстве мы все были на виду, под колпаком МВД и КГБ. Не то что прежде, в 60-е годы, когда 7-й или 11-й представляли собой целый поселок, и зэк как бы терялся в этом поселке. А теперь — все прозрачно, словно ты в банке и на тебя смотрят сверху. Но даже и тут чекисты умудрялись использовать звукозаписывающую технику.

Украинский поэт Василий Стус, например, обнаружил в своем бушлате проволочки, и когда, разговаривая с Черноволом, стал ковырять их, набежали менты, наорали, отобрали на время бушлат.

Другая особенность моего второго срока — политическая напряженность, почти непрерывная конфронтация с властями, забастовки, голодовки, протесты, заявления… Всего этого в первый срок в зоне почти не было. Когда в 1968 году я освобождался из 11-го, до нас доходили вести о первых голодовках на другой зоне, кажется, на 17-й. А теперь я сам попал в эпицентр сопротивления.

БОРЬБА ЗА СТАТУС

В конце августа 1976 года меня внезапно этапировали с 19-й зоны (поселок Лесной) на "тройку", в Барашево. Там была своеобразная локалка: крошечный политлагерь на 40 человек — сплошь старики — полицаи и партизаны, и только один-единственный среди них современный политзэк — Вячеслав Черновол, матерый украинский сепаратист. Чекисты решили соединить в одной микрозоне, где больше некуда податься, двух антиподов, двух националистов противоположных ипостасей, соединить несоединимое. Мы должны были рвать и метать друг на друга, есть поедом один другого. И я, и Черновол эту тактику КГБ легко раскусили и, не сговариваясь, молчком вынесли за скобки все, что нас разделяет, и, общаясь, говорили лишь на темы, не вызывавшие споры. Если могут подружиться сторонник Российской империи и адепт незалежной Украины, то в каком-то смысле мы даже подружились и поддерживали друг друга как по отношению к администрации, так и к лагерным стукачам-перевертышам. Последние, опираясь на "молчаливое большинство", в этой зоне наглели, словесно, правда, но любили поднять в секции, например, такую тему: "А вот выдержал бы Черновол пытки, был бы стойким, если б его прищучило СМЕРШ? КГБ — это детский сад, а вот СМЕРШ бы напустить на этих героев!"