Владимир Новиков – Путешествие по русским литературным усадьбам (страница 7)

По-видимому, после смерти няни Арины Родионовны Михайловское на несколько лет утратило для Пушкина привлекательность. Своих любимых «тригорских барышень» он предпочитал видеть в их «тверских пенатах». Таковыми были Малинники; официальным владельцем этой усадьбы значился Алексей Вульф. Впервые Пушкин приезжал сюда осенью 1828 года и прожил до конца декабря. В своем дневнике Алексей Вульф записал, что и его мать и сестры к Пушкину «весьма неравнодушны».

По приезде в Малинники Пушкин, именуя себя «тверским Ловеласом», извещает своего друга (он назван санкт-петербургским Вальмоном):

«Честь имею донести, что в здешней губернии, наполненной Вашими воспоминаниями, всё обстоит благополучно. Меня приняли с достодолжным почитанием и благосклонностью. Утверждают, что Вы гораздо хуже меня (в моральном отношении), и потому не смею надеяться на успехи, равные Вашим. Требуемые от меня пояснения насчет Вашего петербургского поведения дал я с откровенностью и простодушием, отчего и потекли некоторые слезы и вырвались некоторые недоброжелательные восклицания, как например: какой мерзавец! какая скверная душа! — но я притворился, что их не слышу»^[32].

Через месяц (в середине ноября 1828 года) Пушкин писал Дельвигу: «Соседи смотрят на меня, как на собаку Мунито». Это была знаменитая дрессированная собака, умевшая различать цифры и складывать их, распознававшая цвета, угадывавшая карты. Русский посол в Вене Татищев купил ее в подарок Николаю I. Она жила при дворе и была у императора своего рода камердинером. Если царь хотел кого-нибудь позвать, он только отдавал ей приказание, и она стремглав бежала к кому следует и теребила его за ноги. Замечательное животное было похоронено в Царском Селе, и на ее могиле поставили памятник.

В Малинниках тогда жил отец Анны Керн Петр Маркович Полторацкий. В этом же письме Пушкин далее рассказывает: «Петр Маркович здесь повеселел и уморительно мил. На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать. Мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться. Но Петр Маркович их взбудоражил, он к ним прибежал: дети! Дети! Мать вас обманывает — не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин — он весь сахарный, а зад его яблочный; его разрежут, и всем вам будет по кусочку — дети разревелись; не хотим черносливу, хотим Пушкина. Нечего делать — их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь — но, увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили»^[33].

Впрочем, Пушкин не только ездил по соседям, пировал, играл в вист и ловеласничал. Плодом его пребывания в «тверских пенатах» стали такие шедевры, как «Анчар», «Цветок», «Поэт и толпа», а также строфы седьмой главы «Евгения Онегина» и его путешествий. Вот непосредственный отзвук пушкинских дорожных впечатлений «по пороше»:

Тоска, тоска! Спешит Евгений Скорее далее: теперь Мелькают мельком будто тени Пред ним Валдай, Торжок и Тверь. Тут у привязчивых крестьянок Берет три связки он баранок, Здесь покупает туфли, там По гордым волжским берегам Он скачет сонный. Кони мчатся То по горам, то вдоль реки, Мелькают версты, ямщики Поют, и свищут и бранятся. Пыль вьется. Вот Евгений мой В Москве проснулся на Тверской.

Новый год Пушкин встретил в Москве, но на обратном пути в Петербург он вновь завернул в «тверские пенаты»; на этот раз не в Малинники, а в уездный городок Старицу, где деревянные домишки обывателей чередовались с особняками провинциальных дворян и соборами времен Ивана Грозного. «Тригорские барышни» с матерью и Алексей Вульф гостили у своего родственника Вельяшева. Туда же поспешил и Пушкин. Дочь хозяина тоненькая, грациозная Катенька Вельяшева стала очередным объектом ухаживанья поэта, веселящегося среди очаровательных барышень.

Впоследствии Алексей Вульф вспоминал в своем дневнике (запись от 6 февраля 1830 года): «В Крещение приехал к нам в Старицу Пушкин… Он принес в наше общество немного разнообразия. Его светский блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском. С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, отчего его и прозвали сёстры Мефистофелем, а меня Фаустом. Но Гретхен (Катенька Вельяшева), несмотря ни на советы Мефистофеля, ни на волокитство Фауста, осталась холодною: все старания были напрасны… После праздников поехали все по деревням; я с Пушкиным, взяв по бутылке шампанского, которые морозили, держа на коленях»^[34]. Друзья ездили в Павловское — имение другого дяди Алексея Вульфа Павла Ивановича. Бывший морской офицер, он выделялся среди своих тверских родственников незаурядной образованностью. Пушкина подкупала его доброта, благодушие и даже доходящая до крайности флегма (совсем как у И. А. Крылова). Поэт шутил, что, упади на Павла Ивановича стена, он с места не сдвинется.

О Катеньке Вельяшевой Пушкин не забыл. По дороге в Петербург им написаны стихи:

Подъезжая под Ижоры, Я взглянул на небеса И воспомнил ваши взоры, Ваши синие глаза. Хоть я грустно очарован Вашей девственной красой, Хоть вампиром именован Я в губернии Тверской, Но колен моих пред вами Преклонить я не посмел И влюбленными мольбами Вас тревожить не хотел. Упиваясь неприятно Хмелем светской суеты, Позабуду, вероятно, Ваши милые черты, Легкий стан, движений стройность, Осторожный разговор, Эту скромную спокойность, Хитрый смех и хитрый взор. Если ж нет… по прежню снегу В ваши мирные края Через год опять заеду И влюблюсь до ноября.

Свой «деревенский опыт» Пушкин попытался подытожить в написанном этой зимой в Павловском «Романе в письмах» (такое название укоренилось за черновой рукописью, не имеющей окончания). «Роман в письмах» чрезвычайно интересен тем, что здесь впервые Пушкин нанес на бумагу некоторые свои тайные мысли о сословиях в России, положении помещиков и крестьян и даже вынашиваемые планы на будущее. Но в контексте данного очерка знаменательно то, что своей истинной публикой поэт считает «уездных барышень», воспитанных «нянюшками и природой» и выросших «под яблонями и между скирдами».

Тяга Пушкина в «тверские пенаты» была столь велика, что он, свернув с прямой дороги, заехал в Малинники по пути из Арзрума в Петербург. Заглянул он и в Берново. Однако в Малинниках он застал только одну из «тригорских барышень» Анну Николаевну Вульф «с флюсом и с Муром». Поэт сделал шутливую приписку с отчетом об этом визите в ее письме к Алексею Вульфу. При получении этого письма последний записал в дневнике, что Пушкин «не переменился с летами и возвратился из Арзерума точно таким, каким и туда поехал — весьма циническим волокитою»^[35].

Но вновь немного о Бернове. Пушкин хорошо запомнил местную легенду, в основе которой лежит истинное происшествие. Лет тридцать назад к Ивану Петровичу Вульфу («бесподобному дедушке» Анны Керн) заезжал московский главнокомандующий Тутолмин. Его лакей — столичный фатоватый франт — соблазнил дочь местного мельника — первую красавицу в округе. Вскоре столичный щеголь вернулся со своим барином в Москву, оставив девушку беременной. Она не снесла позора и утопилась в берновском омуте. Не трудно видеть, что эта стародавняя быль послужила основой пушкинской «Русалки». Берновский же омут привлек внимание Левитана (наверняка под обаянием замечательной, хоть и не завершенной пьесы); художник запечатлел его на своем знаменитом полотне.

Последний раз в «тверских пенатах» Пушкин был по пути в оренбургские степи за материалами о Пугачеве. С дороги он писал жене 21 августа 1833 года:

«Вчера, своротя на проселочную дорогу к Яропольцу, узнаю с удовольствием, что проеду мимо Вульфовых поместий, и решился их посетить. В 8 часов вечера приехал к доброму моему Павлу Ивановичу, который обрадовался мне, как родному. Здесь я нашел большую перемену. Назад тому пять лет Павловское, Малинники и Берново наполнены были уланами и барышнями; но уланы переведены, а барышни разъехались; из старых моих приятельниц нашел я одну белую кобылу, на которой и съездил в Малинники; но и та уже подо мною не пляшет, не бесится, а в Малинниках вместо всех Анет, Евпраксий, Саш, Маш etc. живет управитель Прасковии Александровны, Рейхман, который попотчевал меня шнапсом.

Вельяшева, мною некогда воспетая, живет здесь в соседстве. Но я к ней не поеду, зная, что тебе было бы это не по сердцу. Здесь объедаюсь я вареньем и проиграл три рубля в двадцать четыре роббера в вист. Ты видишь, что во всех отношениях я здесь безопасен.

Много спрашивают меня о тебе; так же ли ты хороша, как сказывают, — и какая ты: брюнетка или блондинка, худенькая или плотненькая?»^[36].

Остается добавить, что теплые отношения с друзьями из Тригорского и Малинников Пушкин поддерживал до конца жизни.

Болдино

Творцом легенды про «род Пушкиных мятежный» был сам великий поэт; и обаяние его гения оказалось столь велико, что все безоговорочно поверили в эту легенду. На самом деле ничего подобного не было; никто из предков поэта не выделялся яркой индивидуальностью; они были типичными представителями своего социального круга, стремившимися идти в ногу с бурными и не всегда понятными событиями жестоких эпох Ивана Грозного и Смутного времени. Не отличаясь ни большими достоинствами, ни из ряда вон выходящими пороками, они проявили себя заурядными, но тем не менее достойными сынами дворянского сословия, сумевшими сохранить доброе имя в самых трудных обстоятельствах и верно послужить престолу и Отечеству.