Владимир Новиков – Путешествие по русским литературным усадьбам (страница 19)
Полонский владел не только пером, но и кистью. Его последняя живописная работа — этюд центральной аллеи парка в Воронове.
Новые хозяева значительно перестраивают усадьбу. Главный дом стал напоминать своим внешним видом какой-нибудь из московских вокзалов — Павелецкий или Рижский. Но и в таком виде до наших дней Вороново не дошло. В 1949 году главный дом опять был перестроен, и, откровенно говоря, к лучшему: он вновь стал похож на характерную усадебную постройку 20–30-х годов XIX века.
Таково прошлое этого удивительного уголка Подмосковья…
Две эпохи в жизни Аксакова
Аксаково
Писательская физиономия Сергея Тимофеевича Аксакова своеобразна. Всё написанное им — это мемуары. Он не позволял себе ничего выдумывать, как бы ощущая себя лишенным творческого воображения. Тем не менее воспоминания Аксакова представляют собой на редкость яркую картину отечественной жизни с конца XVIII века до середины века XIX.
Дед писателя гордился своим старинным дворянством, восходящим к знатному варягу Шимону, верой и правдой служившему Ярославу Мудрому. Его имя увековечено в Киево-Печерском патерике, поскольку Шимон, к тому времени принявший православие, пожертвовал большие деньги монастырю. Он стал родоначальником ряда дворянских родов, в том числе Воронцовых и Вельяминовых. Однако писателю уже в молодости всё это представлялось глухим фамильным преданием. Он нигде не упоминает даже имени своего легендарного первопредка — лишь обмолвился в «Семейной хронике» о каком-то «варяжском князе».
Дед писателя Степан Михайлович Аксаков почувствовал себя неуютно в родовом поместье Симбирской губернии. Ему стало попросту негде развернуться и дать простор своему беспокойному характеру. Некогда пращуры владели обширными землями, дарованными царями за верную службу; но со временем их потомство росло, множилось и владения дробились. Четкого размежевания не было, и это порождало бесконечные ссоры. Такое положение, естественно, было не по душе энергичному, решительному помещику. Ходили слухи, что в только что образованном Уфимском наместничестве можно с легкостью купить у башкир чуть ли ни целые княжества. Цена исчислялась несколькими баранами. У Степана Михайловича слово с делом не расходилось, и он отправился за Волгу на разведку.
В «Семейной хронике» писатель рисует всесторонний портрет своего деда:
«Степан Михайлович Багров, так звали его, был не только среднего, а даже небольшого роста; но высокая грудь, необыкновенно широкие плечи, жилистые руки, каменное, мускулистое тело обличали в нем силача. В разгульной юности, в молодецких потехах, кучу военных товарищей, на него нацеплявшихся, стряхивал он, как брызги воды стряхивает с себя коренастый дуб после дождя, когда его покачнёт ветер… Природный ум его был здрав и светел. Разумеется, при общем невежестве тогдашних помещиков и он не получил никакого образования, русскую грамоту знал плохо; но, служа в полку, еще до офицерского чина выучился он первым правилам арифметики и выкладке на счетах, о чем любил говорить даже в старости… Вышед в отставку, несколько лет жил он в своем наследственном селе Троицком, Багрово тож, и сделался отличным хозяином. Он не торчал день и ночь при крестьянских работах, не стоял часовым при ссыпке и отпуске хлеба; смотрел редко, да метко, как говорят русские люди… Скоро крестьяне его пришли в такое положение, что было не на кого и не за что рассердиться».
Поездка была успешной. Земли были куплены на берегу Бугуруслана в сорока верстах от города того же названия. Крестьяне, которых надлежало переселить, сначала роптали. Но уже через год урожай на новых плодородных почвах показался им баснословным, и брожение прекратилось. Приобретенное поместье назвалось Знаменским, но в просторечии Новым Аксаковым; прежнее Троицкое Симбирской губернии стало Старым Аксаковым. Расстояние между ними было четыреста верст.
Места были сказочные. В своих воспоминаниях писатель не в состоянии сдержать восторг:
«Что за угодье, что за приволье было тогда на этих берегах! Вода такая чистая, что даже в омутах, сажени в две глубиною, можно было видеть на дне брошенную медную денежку! Местами росла густая урема[73] из березы, осины, рябины, калины, черемухи и чернотала, вся переплетенная зелеными гирляндами хмеля и обвешанная палевыми кистями его шишек; местами росла тучная высокая трава с бесчисленным множеством цветов, над которыми возносили верхи свои душистая кашка, татарское мыло (боярская спесь), скорлазубец (царские кудри) и кошачья трава (валериана). Бугуруслан течет по долине; по обеим сторонам его тянутся, то теснясь, то отступая, отлогие, а иногда и крутые горы; по скатам и отрогам их изобильно рос всякий черный лес; поднимешься на гору — там равнина, непочатая степь, чернозём в аршин глубиною».
Быстро была возведена усадьба. Конечно, небогатому помещику, живущему в российской глубинке, даже в голову не приходили никакие архитектурные изыски. Главный дом — одноэтажный — был срублен наподобие обыкновенной деревенской избы, лишь более просторен. Его окружали обычные службы: кухня, амбары, конюшня. Всё непрезентабельно, но добротно. Вокруг дома дед писателя задумал разбить яблоневый сад; однако внук ничего подобного не помнил. Вот его впечатление при первом приезде в Аксаково с родителями из Уфы:
«Это был скорее огород, состоящий из одних ягодных кустов, особенно из кустов белой, красной и черной смородины, усыпанной ягодами, и из яблонь, большею частию померзших прошлого года, которые были спилены и вновь привиты черенками; всё это заключалось в огороде и было окружено высокими навозными грядками арбузов, дынь и тыкв, бесчисленным множеством грядок с огурцами и всякими огородными овощами, разными горохами, бобами, редькою, морковью и проч. Вдобавок ко всему везде, где только было местечко, росли подсолнечники и укроп, который там назывался „копром“, наконец на лощине, заливаемой весенней водой, зеленело страшное количество капусты… Вся эта некрасивая смесь мне очень понравилась, нравится даже и теперь, и, конечно, гораздо более подстриженных липовых или березовых аллей…»
Детство писателя прошло в Новом Аксакове. Он досконально описывает свою «первоначальную пору» в самых известных произведениях: «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука». Патриархальная атмосфера сформировала его уникальную личность. С первых дней жизни он погрузился в созерцание природы и оставался чутким наблюдателем ее вплоть до смерти. Не удивительно, что он был страстным охотником и рыболовом. Созерцательная натура Аксакова ярче всего сказалась в его стиле — неторопливом, последовательном и безмятежном; он столь совершенен, что порою парадоксально кажется, что у Аксакова вообще нет стиля. Однако именно бесхитростное повествование о каждодневных житейских мелочах создает целостную картину помещичьей жизни в деревенской глуши.
Аксаков взялся за перо беллетриста только на пороге своего шестидесятилетия. Его первыми книгами были «Записки об уженье рыбы» и «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». Он как бы попытался подытожить свой опыт рыболова и охотника и дать настольное руководство другим фанатикам и первого, и второго. Но неожиданно обе книги имели шумный успех. Они были переполнены замечательно яркими рассказами о буднях на природе — как зимой, так и летом. Гоголь пришел в восторг и не раз говорил, что аксаковские рыбы и птицы живее его мужчин и женщин. Но свои книги Аксаков писал уже не в дедовском Аксакове, а в подмосковном Абрамцеве.
Абрамцево
Эта скромная усадьба была создана во второй четверти XVIII века; но ее подлинная история началась столетие спустя.
Впервые о своем намерении приобрести подмосковное имение С. Т. Аксаков (1791–1859) сообщил Гоголю в письме от 8 апреля 1843 года. Расстроенное здоровье уже не позволяло ему каждую весну отправляться по российским дорогам на родину в далекую Уфимскую губернию. Но потребность прожить несколько месяцев на лоне природы не иссякла в душе старого литератора; он не мог даже представить себе, что ему больше не суждено с удочкой на реке встретить зарю. Естественным образом возникла мысль обосноваться под Москвой. Далее в том же письме Гоголю он лаконично замечает, что ищет «только приятного местоположения и устроенного дома».
Однако С. Т. Аксаков не договаривает. С самого начала поиски велись во вполне определенных местах. При беременности мать будущего писателя молила святого Сергия Радонежского, дабы он даровал ей сына, и родившегося младенца нарекли в его честь. Всю жизнь С. Т. Аксаков считал Сергия Радонежского своим небесным покровителем. Поэтому вполне понятно, что имение было решено приобрести вблизи Троице-Сергиевой лавры.
Абрамцево соответствовало всем требованиям. Усадьба расположена в на редкость живописной местности на крутых берегах речки Вори. Троице-Сергиева лавра — всего в двенадцати верстах, девичий Хотьковский монастырь — в трех верстах. С. Т. Аксаков был доволен. Он редко писал стихи; заговорить рифмами его могло заставить только нечто из ряда вон выходящее. Покупка Абрамцева была одним из таких событий; свои чувства С. Т. Аксаков запечатлел в стихотворении: