Владимир Новиков – Путешествие по русским литературным усадьбам (страница 14)
Впоследствии Бибикова не раз выступала в печати; свои произведения она подписывала псевдонимом «Старушка из степи». Под этой подписью увидели свет и ее воспоминания о Полежаеве. Еще при жизни поэта ходили слухи, что цикл его стихотворений, порожденный сильным, но безнадежным чувством, посвящен Кате Бибиковой, но долгое время это было только предположением. Но в 1882 году она решилась нарушить молчание и опубликовать в «Русском архиве» исповедальный очерк о своем тайном романе. До конца жизни она сохранила автографы «ильинских стихов» поэта и томик Гюго, им подаренный.
К своему портрету Полежаев сделал стихотворную надпись:
Он писал своей последней любви (словно ex profundis):
Бибиков сделал попытку облегчить положение Полежаева. Он послал письмо Бенкендорфу с ходатайством и приложением стихотворения поэта, свидетельствующего о раскаянии и примирении с «религиозными и нравственными установлениями». Но Полежаев отказался присовокупить несколько строф с просьбой о прощении, говоря, что он никогда не чувствовал себя в чем-то виноватым. Эти три строфы добавил сам Бибиков, также грешивший стихами. Катя переписала рукопись с тем, чтобы разность почерков не резала глаза «голубым мундирам».
Трагический парадокс в том, что письмо Бибикова начиналось словами: «Многоуважаемый граф! В 1826 году я первый обратил Ваше внимание на воспитанника Московского университета Полежаева…» Именно пространный донос Бибикова на Московский университет, как гнездо политической крамолы и духовного разврата, в качестве примера которого приводилась поэма студента Полежаева «Сашка», стал причиной жизненной катастрофы поэта.
Ходатайство Бибикова, возможно, имело бы успех, если бы Полежаев в очередной раз не «сорвался». Он был «бурным гением». Полежаев не вернулся по истечении срока в полк из Ильинского, а «загулял» в Москве. Катя вспоминает, что примчался фельдъегерь; ему показали едва просохший акварельный портрет с вопросом: этого ли он ищет? «Да, этого», — ответил мрачный посланец. Полежаева нашли в одном из ночлежных домов Хитровки. Естественно, что всё стало известно Николаю I, а столь грубого нарушения воинской дисциплины царь никогда не прощал. Поэту предстояло тянуть солдатскую лямку до конца жизни. Бибиков больше связи с ним не поддерживал. Он, вероятно, сожалел о своем добром порыве, не предполагая, какие последствия могут возникнуть.
Тарханы
Жизнь Лермонтова полна множеством тайн — как ни у кого другого из русских поэтов. Темные семейные предания, яростная распря отца и бабушки, наконец, гибель от руки человека, долгие годы считавшегося его близким другом, — кажется, этого достаточно.
Лермонтову было отведено всего 27 лет жизни; из них на детство и раннее отрочество в усадьбе бабушки Тарханы приходится почти половина (с 1815 по 1827 год). Приезжал сюда Лермонтов и позднее; здесь же он нашел последнее упокоение. Стало трафаретом изображать Лермонтова в бурке на фоне Кавказских гор. Затерянная в пензенской глуши усадьба Тарханы как бы отошла на задний план. Но любой человек представляет собой продукт наследственного опыта. На войну с горцами Лермонтов попал уже зрелым сформировавшимся человеком с трагическим мировосприятием; корни же этого трагизма были здесь — в российской глубинке.
Село Тарханы (в четырнадцати верстах от уездного города Чембара у истоков реки Маларайки) было основано Нарышкинами в начале XVIII века. Крестьяне были вывезены из подмосковных и владимирских вотчин и долго сохраняли характерный окающий выговор тех мест; по преданию, это был разбойный контингент — воры, конокрады — а также закоренелые раскольники. Здесь их главным занятием стала покупка у местного населения меда, сала, шерсти, но прежде всего — шкурок домашних животных, которые после обработки они перепродавали далеко за пределами округи. Таких разъезжавших по селам скупщиков называли тарханами; отсюда новое наименование села, первоначально бывшего Никольским, или Яковлевским. В документах оно начинает мелькать примерно с 1805 года.
Нарышкины здесь никогда не жили. Имение было бездоходным и, в конце концов, было продано в 1794 году уездному предводителю дворянства капитану лейб-гвардии Преображенского полка Михаилу Васильевичу Арсеньеву. Деньги были взяты из приданого жены Елизаветы Алексеевны, урожденной Столыпиной; поэтому усадьба была оформлена на ее имя. Покупка состоялась вскоре после свадьбы; молодые уехали в Тарханы и на первых порах вели веселую и счастливую жизнь. Сюда постоянно съезжались соседи на многодневные пиршества. Из Москвы Арсеньев привез карлика, напоминавшего скорее куклу, чем человека. Этот карлик постоянно спал на подоконнике и являл собой занятное зрелище и для гостей, и для дворовых.
Однако вскоре союз деда и бабушки Лермонтова дал трещину. Муж охладел к жене вскоре после рождения дочери Марии (будущей матери поэта). Причиной принято считать ее послеродовую болезнь. М. В. Арсеньев без памяти влюбился в соседку по имению Мансырову. Между супругами неоднократно происходили сцены. Вечером 1 января 1810 года в Тарханах был костюмированный бал с театральным представлением, а именно «Гамлета». Были приглашены все помещики округи, но Елизавета Алексеевна дала себе слово, что разлучница больше никогда не переступит ее порога. Она послала ей письмо с отказом от дома в резкой форме. Между тем ничего не подозревавший супруг несколько раз выбегал на крыльцо в надежде услышать долгожданный колокольчик, но все было тщетно. Только после спектакля, где он играл роль могильщика, ему передали записку от Мансыровой, в которой она объяснила причину своего отсутствия. Прямо в гардеробной Арсеньев выпил яд, подействовавший мгновенно. В руках он сжимал злополучную записку.
Как и следовало ожидать, подобное из ряда вон выходящее происшествие обросло домыслами. Чембарский помещик П. К. Шугаев оставил запись одной из таких поздних легенд, полную красочных подробностей:
«Михаил Васильевич сошелся с соседкой по тарханскому имению, госпожой Мансыревой и полюбил ее страстно, так как она была, несмотря на свой маленький рост, очень красива, жива, миниатюрна и изящна; это была резкая брюнетка, с черными как уголь глазками, которые точно искрились; она жила в своем имении селе Онучине в десяти верстах на восток от Тархан; муж ее долгое время находился в действующей армии за границей, вплоть до известного в истории маскарада 2 января 1810 года, во время которого Михаил Васильевич устроил для своей дочери Машеньки елку. Михаил Васильевич посылал за Мансыревой послов с неоднократными приглашениями, но они возвращались без всякого ответа, посланный же Михаилом Васильевичем самый надежный человек и поверенный в сердечных делах, первый камердинер, Максим Медведев, возвратившись из Онучина, сообщил ему на ухо по секрету, что к Мансыревой приехал из службы ее муж и что в доме уже огни потушены и все легли спать. Мансыреву ему видеть не пришлось, а вследствие этого на елку и маскарад ее ждать нечего.
Елка и маскарад были в этот момент в полном разгаре, и Михаил Васильевич был уже в костюме и маске; он сел в кресло и посадил с собой рядом по одну сторону жену свою Елизавету Алексеевну, а по другую несовершеннолетнюю дочь Машеньку и начал им говорить как бы притчами: „Ну, любезная моя Лизанька, ты у меня будешь вдовушкой, а ты, Машенька, будешь сироткой“. Они хотя и выслушали эти слова среди маскарадного шума, однако серьезного значения им не придали или почти не обратили на них внимания, приняв их скорее за шутку, нежели за что-нибудь серьезное. Но предсказание вскоре не замедлило исполниться. После произнесения этих слов Михаил Васильевич вышел из залы в соседнюю комнату, достал из шкафа пузырек с каким-то зелием и выпил его залпом, после чего тотчас же упал на пол без чувств, и из рта у него появилась обильная пена, произошел страшный переполох, и гости поспешили сию же минуту разъехаться по домам»[67].
Такова трагическая предыстория жизни Лермонтова. Бабушка, несмотря на измену, продолжала любить мужа и своего обожаемого внука назвала в его честь. Ей казалось, что он весь в деда — и по нраву, и по причудливостям характера — она даже надеялась (в письме к одной родственнице): «дай Бог, чтоб добродетель и ум его был»[68]. Она с того времени постоянно носила траур и даже стала прибавлять себе годы.
Драматическая смерть главы семейства не могла не отложить тяжелого отпечатка на атмосферу Тархан. Не удивительно, что по отношению к единственной дочери мать становилась все деспотичнее, и девушка мечтала о скором замужестве, надеясь обрести не только любовь, но и защиту. По дороге из Москвы в имении своих тульских родственников Арсеньевых она познакомилась с их соседом, капитаном в отставке Юрием Петровичем Лермонтовым. Немногие знавшие его мемуаристы единодушны в том, что это был белокурый красавец, острослов, весельчак, женский угодник, другими словами, настоящий бонвиван. Состояния у него не было, и, понятно, он задумывался о богатой невесте. Но, скорее всего, расчетливым он не был, а просто-напросто искал радостей жизни. Не удивительно, что молодая женщина искренне им увлеклась; а она была не только привлекательна, но и имела состояние. Дело решилось быстро; мать, как ни старалась, не смогла воспрепятствовать браку. Но новорожденный младенец по ее настоянию был назван Михаилом вопреки воле отца, в семье которого мальчики традиционно нарекались либо Юрием, либо Петром. Он родился в ночь со 2 на 3 октября 1814 года в Москве. В конце года или весной следующего 1815 года (не позднее первой половины апреля) семейство переехало в Тарханы, где Ю. П. Лермонтов стал управляющим имением.