Владимир Новиков – Путешествие по русским литературным усадьбам (страница 16)
В 1827 году Е. А. Арсеньева переехала с внуком в Москву. Бабушка понимала, что только домашнего воспитания под руководством гувернеров явно недостаточно для успеха в жизни. Лермонтову была предначертана дорога в Московский университет, но судьба распорядилась иначе. Молодой поэт стал офицером.
Последний раз Лермонтов приезжал в Тарханы 31 декабря 1835 года и пробыл здесь до 13 марта следующего года. Он получил отпуск по семейным обстоятельствам и поспешил встретить Новый год с бабушкой. Морозы стояли лютые. О своем времяпрепровождении Лермонтов пишет близкому другу и крестнику бабушки С. А. Раевскому (он также в детстве некоторое время жил в Тарханах) 16 января 1836 года: «Слушаю, как под окном воет мятель (здесь все время ужасные, снег в сажень глубины, лошади вязнут… и соседи оставляют друг друга в покое, что, в скобках, весьма приятно), ем за десятерых… пишу четвертый акт новой драмы, взятый из происшествия, случившегося со мною в Москве… Теперь ты ясно видишь мое несчастное положение и, как друг, верно, пожалеешь, а, может быть, и позавидуешь, ибо все то хорошо, чего у нас нет… Вот самая деревенская филозофия!»
Последний раз в поэзии Лермонтова ностальгические воспоминания о Тарханах воскресают в знаменитом стихотворении, помеченном 1 января 1840 года. Оно является отголоском шумных новогодних празднеств, навевающих на поэта только тоску:
После гибели Лермонтова бабушка добилась разрешения перевести останки поэта в Тарханы и вторично похоронить в фамильном склепе Арсеньевых у деревенской церкви Михаила Архангела, построенной на ее средства в конце 1830-х годов. Великий поэт нашел свой последний приют рядом с матерью и дедом 23 апреля 1842 года. Через три года (в 1845 году) здесь же была положена скончавшаяся бабушка. Через много лет около церкви появилась еще одна могила. В 1974 году сюда были перенесены останки Ю. П. Лермонтова. Так отец, мать и сын оказались рядом.
После смерти бабушки Лермонтова Тарханы опустели. Никто из последующих владельцев здесь не жил. Главному дому пришлось тяжко. В 1867 году управляющий имением продал на снос мезонин (правда, вскоре он был восстановлен). В ночь на 14 июня 1908 года обветшавший дом сгорел. Через год на его фундаменте был поставлен новый дом, копирующий прежний, но, конечно, уже Лермонтова не помнящий. В 1939 году в Тарханах был создан музей-усадьба великого поэта.
Вороново
Среди немногочисленных сохранившихся в окрестностях Москвы усадебных комплексов Вороново принадлежит к числу самых знаменитых. Эта усадьба овеяна памятью 1812 года. Она не затерялась и в анналах русской литературы. Но начнем с истоков.
Село Вороново получило свое название от речки Вороновки, на холмистых берегах которой оно раскинулось. До 40-х годов XVIII века это была родовая вотчина дворян Волынских — смелых и преданных московским князьям и царям «служилых людей». Родоначальником крепкого семейства считается знаменитый воевода Дмитрия Донского, герой Куликовской битвы Дмитрий Боброк-Волынский. Он командовал «запасным полком», стоявшим в засаде; его своевременное появление на поле сечи решило победоносный исход сражения.
Первым известным владельцем усадьбы Вороново (оно впервые упоминается в документах XVII века) был седьмой в роде Волынских Александр Иванович Воронов-Волынский, правнук Михаила Григорьевича, жившего при Иване III и получившего за черные волосы прозвище Вороной, почему его отпрыски именовались Вороновыми-Волынскими. Самым знаменитым из его потомков был крупный государственный деятель времен Петра I и Анны Иоанновны Артемий Петрович Волынский. Человек трагической судьбы, он окончил жизнь на плахе, поскольку возглавлял при дворе враждебную временщику Бирону «русскую партию». Правда, в наши дни он известен прежде всего по роману И. Лажечникова «Ледяной дом».
А. П. Волынский стал владельцем Воронова в 1726 году. Именно при нем начался расцвет усадьбы, достигший апогея к последней четверти XVIII века. Ныне время стерло в Воронове следы хозяйственной деятельности А. П. Волынского, однако можно с уверенностью предположить, что он распоряжался Вороновым так же энергично, как и остальными своими имениями. Косвенным свидетельством является подробнейшая «Инструкция дворецкому Ивану Немчинову о управлении дому и деревень», составленная А. П. Волынским еще в 1724 году. Этот интереснейший документ показывает, что буквально во всех сферах сельского хозяйства — агрономии, лесоводстве, садоводстве — сановный автор был на уровне лучших достижений своего времени.
После гибели А. П. Волынского усадьба была конфискована, но затем по воцарении Елизаветы Петровны возвращена его детям.
Оформление усадьбы связано с именами Карла Бланка и Николая Львова. Первый — строитель церкви и одной из самых удивительных построек в Подмосковье: вороновского голландского домика. Его единственным соперником является аналогичный парковый павильон в Кусково.
Один из замечательных русских людей Н. И. Львов был человеком энциклопедического склада: ученый, архитектор, поэт. В Воронове он воздвиг грандиозный дворец. Существующее ныне здание только отдаленно напоминает его. Весь комплекс состоял из главного трехэтажного корпуса и соединенных с ним двухэтажными галереями двух боковых флигелей. Фасад дворца был украшен портиком с восемью ионическими колоннами. Торжественный замок стоял в глубине парка близ Калужской дороги. Его облик поражал современников; они были почти все единодушны в том, что этому дворцу место в столице или, по крайней мере, в губернском городе.
Перед дворцом и за ним до наших дней сохранилась часть обширного вороновского парка с тремя аллеями, террасами спускающимися к пруду. Эта окультуренная часть плавно переходит в так называемый ландшафтный парк, имитирующий живую, не тронутую человеком природу. Такие парки появились во второй половине XVIII века. Основной осью парка в Воронове является длинная липовая аллея, идущая вдоль большого искусственного пруда. Без обширных зеркальных водных пространств русские парки просто немыслимы. Они навевают удивительно поэтическое настроение — стоит только прогуляться по заросшим травами берегам с маленькими бухточками и крошечными мысами. Особенно радуют глаз островки, вырастающие из воды, как маленькие горки.
В 1800 году Вороново купил за 300 тысяч рублей граф Ф. В. Ростопчин, вошедший в историю прежде всего как генерал-губернатор Москвы во время Отечественной войны 1812 года. Это был умный выскочка, сделавший карьеру при Павле I; при нем Ростопчин получил графский титул, несмотря на достаточно (по понятиям того времени) «демократическое» происхождение. Однако гибель императора пресекла его стремительное возвышение. Ростопчин ушел в отставку и в старой столице стал терпеливо ждать, когда вновь пробьет его час.
У О. И. Кипренского есть портрет Ростопчина. Мы видим человека с начинающейся лысиной, кокетливыми бачками и слегка выпученными глазами. Современники считали, что «у него два ума — русский и французский, и один другому вредит». Но, если надо, Ростопчин умел заставить себя бояться. Вот как Ф. Ф. Вигель описывает свое впечатление от первой встречи с ним: «Звероподобное, калмыцкое лицо его и свирепый взгляд, когда он бывал невесел, должны были в каждом производить страх». Лучше всего характеризует этого человека его собственная автобиография, названная «Жизнь Ростопчина, списанная с натуры в десять минут». Приведем некоторые выдержки из нее.
«Глава 1.
Мое рождение.
Марта 12-го 1765 года я из мрака ничтожества воззрел на свет Божий. Меня смерили, свесили и окрестили. Я родился, не зная для чего; родители мои радовались, сами не зная, чему.
Глава 2.
Мое воспитание.
Меня обучали всякой мудрости и всем возможным языкам.
Я стал язычником. Шарлатанством и дерзостью я до того озадачивал многих, что они почитали меня ученым и снимали шапки. Голова моя была разрозненная библиотека, в которой никто не мог добиться толку, и ключ к которой был только у меня…
Глава 6.
Нравственный портрет.
Я был упрям, как лошак, капризен, как кокетка, весел, как дитя, ленив, как сурок, деятелен, как Бонапарт; но всё это когда и как мне вздумается.
Глава 7.
Значительный недостаток.
Я не умел владеть выражением лица своего, языка не мог удерживать и при этом имел глупую привычку думать вслух. Этим я нажил с десяток друзей, со сто врагов.
Глава 8.
Чем я был и чем мог быть.
Я был очень доверчив, склонен к дружбе, даже добродушен; родись я в золотой век, я даже, может быть, был бы порядочным человеком…
Глава 10.
Мое любимое.
Я любил маленькие общества, тесный кружок и прогулку в тенистой роще. Блеску солнца почти поклонялся; от захождения его иногда на меня находила хандра. Любимый цвет мой был голубой, любимое кушанье — говядина под хреном, любимый напиток — вода. Из театральных представлений я любил больше всего комедии и водевили. В мужчинах и женщинах любил открытые выразительные лица. Особенную непреодолимую любовь чувствовал я к горбунам обоего пола.