Владимир Нестеренко – Полководец князь Воротынский (страница 5)

Иоанн пристально пригляделся к своему вельможе, понимая, что ничем не прогневал он Бога, советнику и опоре на южных границах, но тень подозрений после расправ и молений не проходит, а еще более разжигает жажду крови. Но ничего не узрел Иоанн в глазах слуги, сказал снисходительно:

– Не звал ли тебя с собой изменник Вишневецкий, твой сосед по уделу, которого я пригрел на груди своей, как змею ядовитую? Не звал ли тебя с собой моего лучшего воеводу, победителя казанского и нашего нынешнего врага Девлет-Гирея?

– Князь Дмитрий далеко стоял от меня, не под моим началом, государь, и ничего о нем я не ведаю. Бит же нами ныне царь крымский изрядно, угнан в Дикую степь, – с достоинством отвечал князь Михаил.

– Как же верить мне словам твоим, коль пожег собака-хан посады Мценска и с огнем до Белева дошел? – Царь смотрел на воеводу гневно, властно потрясая посохом, не давая вставить слово в свою защиту. – Как же верить мне словам твоим, коль оставил береговое поле на Днепре и бежал Вишневецкий назад к королю Сигизмунду и получил от него милость. Весной мы его благословили и отправили на Днепр «недружбу делати царю Крымскому и королю Литовскому». Ты о сем ведаешь. Он же супротив наших замыслов идет, ему Азов воевать надобно. Что станет, если каждый воевода, удельный князь будет нам гордыню показывать и волю свою справлять и сомневаться, правильно ли мы дела свои ведем и воюем недругов? Черниговская земля давно отошла к нам не без воли твоего деда, но близка к шляхте твоя вотчина. Чтоб и ты не сбежал, заточу тебя с семьей на Белозеро, но без оков. Будешь получать казну, а вотчину твою на себя возьму. А чтобы не ропталось брату твоему Александру, сошлю его в Галич заволжский.

Содрогнулся вельможный князь, обожгли кривые ухмылки собравшихся новых царских прислужников. Вспыхнул князь, хотел спросить государя, не богатая ли вотчина главная причина опалы? Указ о земельном уложении не для того ли принят, чтобы свернуть шею вольности удельным князьям, запретить закладывать, продавать, дарить земли – вековечное право собственников. Это право, надо прямо сказать, не подумавши, еще летом князь принялся отстаивать, возражая государю в глаза, но увидел, как грозно сдвинул брови Иоанн, как затряслась его борода в нервном тике, а в очах полыхнул все сжигающий огонь. Сдержался князь, что и спасло, видно. Покорную голову меч не сечет. Только больно душе в немоте пребывать, таить обиду за забвение великих дел на службе государевой.

Все отнято государем! Разорен, пущен по миру нищим! Отобрана родовая богатейшая вотчина, простирающаяся по Оке и ее притокам на сотни верст! Нет, невозможно сразу осмыслить содеянную немилость! Еще не мог тогда князь думать про тиранство Иоанново, ставшее в будущем его жизнею, его кровавой сакмой[8], не раз хоженой. Слава богу, что голову с плеч не снял, как с князя Юрия Кашина и брата его, князя Дмитрия Курлятева по наветам, но милым сердцу Иоанна.

Государь несколько смягчился, видя покорность слуги и воеводы, только побранился, зная не вину Воротынского, а лишь повод к гневу, тщательно скрывая истинную причину, махнул рукой в устрашение:

– Предаете не меня, а Русь великую, оставленную нам великими предками. Да будем и мы зорко следить и всякий раз пресекать измену!

– Государь, я почту за милость любое твое решение, но о какой измене с моей стороны речь, если за верную службу, где ни один мой совет не пропал, ты дал мне почетное звание царского слуги еще до Казанского взятия. Я был и остаюсь горячий сторонник твоего единовластия и твердости во все времена, и особо ярко оно утвердилось в Казанском походе.

– Я помню, князь, твои заслуги и помню, как одним из первых с братом своим Владимиром целовал ты крест за сына моего Дмитрия, но ступай пока на Белозеро, не смущай души моей пылкой.

Князю было велено под охраной стрельцов дождаться семью, взять добра самую малость, больше одежду, да прокорм на дорогу и осенними хлябкими дорогами под стражей отправиться в Кирилло-Белозерский монастырь.

Тяжкие мысли в сметенном состоянии рождаются в голове, тяжкие слова слетают с языка, не удержишь, когда видишь перед собой домочадцев в страдании: в слезах княгиню Степаниду, совсем малолетних дочь Аграфену, княжича Ивана, беспечных, ничего не разумеющих, но таких же изгнанников, как и их славный отец-воевода.

– Как ни служи, как ни предан царю и отечеству все равно крамолу придумал, матушка, – тихо говорил князь жене своей в минуты раздумий, – не с добрым сердцем смотрит после кончины царицы Анастасии, со злым подозрением в измене, а измена та на поганых языках завистников.

– Что ты, что ты, батюшка, среди чужих долах мы, а они тайные уши имеют. Молча понесем тяжкий крест государев, Господь видит, не прогневали мы его лихим отступом от клятвы служить животом святой Руси.

– Господь все видит, матушка. Мне, служилому человеку, горько потерять крепкую опору на Днепре, у самого носа татарского. Князь Вишневецкий с казаками был тому порука. Как же не указал Господь государю нашему, что на той опоре надо бы быстро крепость неприступную и многолюдную возвести, подобно Свияжску под Казанью, утвердить там свою власть и простирать руку дальше в Дикую степь, возвращать наши древние земли по самую Тмутаракань. Заперт был бы, как в амбаре, крымский волк, с голоду сам бы милости попросил у государя…

Но и другие мысли одолевали князя, о которых едва было не высказался вновь там, у царского трона, и сейчас скрываемые от Степаниды, дабы не устрашить ее окончательно. Не та причина – Вишневецкий. Повод. Истина в иной ипостаси. И мысленный монолог полился из самого сердца князя:

«Могу ли я гневаться на государя за опалу, Стеша? Обида берет, что не усмотрел он преданность мою в рвении служить Отечеству верой и правдой. Рядом я с ним многие годы, советник постоянный, а усомнился во мне, в моей крепости служить ему. Только обида, а не гнев. А она для русского человека – ноша тяжкая. Подбирает царь всю власть в одни руки, боится дробления Руси на удельные княжества – этой слабости нашей вековечной. По той слабости пала Русь Киевская. И теперь врагов у нас полный короб. С юга татары, подпираемые османами, ныне с ними бился, спасая посады и полон, с запада ляхи и Литва, с севера свеи. Вспомнил, небось, мое тайное несогласие вести войну с Ливонией. Но главный козырь опалы – указ, ограничивающий свободы княжеские и боярские. Это понятно. Крепости для. Удобно царю по тому указу брать на себя вотчины. Земли умершего старшего брата Владимира не могут перейти в собственность мою и Александра после смерти бездетной княгини-вдовы Марьи! Видано ли такое до сего дня? И те мои слова в защиту своей земли сразу после сего указа не пришлись к сердцу государя. Не убоялся он моего бегства в Литву. Нет, знает, этого я никогда не свершу! Но ограничил мою силу и власть над богатым уделом! А теперь и вовсе отнял. Я ли не содержал на деньги от дохода с вотчины большую дружину, не набирал ли в войско своих людей, не получал ли от государя хорошую казну за такое усердие! Преданы воины мне больше чем Иоанну. Решил выбить из рук эту силу столь хитрой интригой, не показать истинные намерения, сделать меня отступником? Деспот засел в нем. Диявол толкает узреть в каждом измену, пролить кровь братьев наших. Вот его Ахиллесова пята. Она и погубит его. Своя рука владыка! Пойдет ли сие дело во благо Руси нашей?»

2

Октябрьский хлад с каждым днем приносил свои слезливые вести: то обмочит мелким знобким дождем, от которого невольники и стража норовили укрыться в малообжитых ямах, то набросится злым и колючим ветром, от которого тоже добра не жди. За себя князь Воротынский боялся меньше всего, воин он. И в снегах утопал, и морозы жгли, и дождями полосканный. Не брала его хворь, даже в темнице при правительнице Елене, когда отец опалился и вместе с сыновьями испытал великокняжеский гнев, никакой недуг не пристал, не страдали и братья Владимир и Александр, стоически перенося невзгоды и унижения. Отец же сдал, оттого и близкая смерть его настигла после опалы. Видать, не смерилось сердце и душа его с наветом об измене.

Помнится, как великая княгиня Елена на торгу устроила допрос отцу, за малую оплошность под Рязанью в схватке с татарами, словно вчера это было.

– Матушка, за что такая немилость. Тебе ли не знать, что мы люди православные и всей душой за крепкую Русь стоим еще по завету деда нашего? – с достоинством возразил Воротынский старший.

– Татар к Рязани кто пропустил? Не ты ли! На той замятнии отложиться в Литву хотел с сыновьями?

– Наговоры, матушка. Мой сын Михаил с дружиной рассеял татар, полон отбил и пленил басурман.

– Я не привыкла ходить в попятную. Пусть исполнят мою волю. Зарубка эта за вашу нерасторопную хитрость навсегда останется князю Владимиру и его братьям.

Князя Владимира унизительно повели по торгу, бьют по обнаженной спине пугами.

– Довольно. Князь Михаил, подойди ко мне, – приказала великая княгиня.

Князь Михаил, гордо подняв голову, подошел к престолу, поклонился в ноги.

– Доносят мне, что ты горазд бить татар, по сакме ходишь, засады устраиваешь, но и строптив.

– Батюшкина наука во мне и лютая ненависть к басурманам от него же!