Владимир Нестеренко – Полководец князь Воротынский (страница 4)

– Князь-воевода, батюшка, обложила орда твой Новосиль, да не взять ему нас, обломается. Городок твоими заботами, что кулак сбитый, приткнулся вплотную с правой стороны речки Зуши. Татарину брод нужен, а левый-то берег высок. Поместное войско в оборону встало, к тыну, ко рвам, а меня воевода к тебе послал.

– Много басурман осадило Новосиль? – сурово сдвинув широкие брови, спросил князь.

– Потому как проносился вихрем, показывался да стрелами засыпал нас, многие тысячи. Уходя, я видел, как часть татар по левой стороне Зуши на Мценск подалась. Я коня сменил и скорей к вам бежать. Только сжег татарин посад у Мценска. Видел зарево сзади, а города ему не взять. Воевода там расторопный. Осаду выдержит. Хочу с ратью идти на поганых.

– Ладно, оклемайся, в поварную ступай, подкрепись и в дворянскую конницу, – распорядился Воротынский, и тут же сотнику Важину наказ: – Пойдешь передовым со своей сотней на Одоев. Разведай, где крымцы, что удумали? Если не встретишь басурмана, иди на Белев. Нынче крымец, видно, новые пути щупает, многие лета там не был. Гонцов отправляй, как расписано в полковой грамоте.

– Все исполню, князь. Дворяне службу нести умеют.

– С богом, сотник! Следом выступит основная рать. Оповестить воевод к сбору! – властно раздалось на площади тульского кремля. И сейчас же бирючи разнесли по войску приказ воеводы.

– Выступаем на басурманов, час на сборы! – летели их звонкие голоса, подстегивая к спеху воинских людей.

В Туле князь ввел осадное положение, приказал вывести к стенам поместное войско, вооруженное пищалями и полным набором холодного оружия, а сам с дворянской конницей и казачьими сотнями выступил к Одоеву. В обозе легкие пушки, которые били по врагу «дробом»[4] – отборной гранитной галькой. Следом шел скорым шагом стрелецкий полк, вооруженный пищалями и бердышами.

Первая стычка дворянской конницы с передовым отрядом набега, как и предполагал князь, произошла в окрестностях Одоева, в его родной вотчине. Сотник Важин, надежный княжеский ученик, решительной атакой рассеял передовую вражескую конницу, часть порубил, взял пленников. Под прикрытием стен города и поместного войска сотник учинил допрос, предварительно разведя добрый костер, в который воткнули железо. Четверо злых татар и один ногаец на вопросы толмача: «Кто ведет орду?» – гордо отвечали:

– Сам великий повелитель Крыма.

– Сколько у хана воинских людей?

В ответ злобное молчание.

– К каким городам движется войско хана? – последовал новый вопрос. – Когда прибежит сюда ваш повелитель?

Результат тот же. Тогда первому прижгли пятки раскаленным железом, воин завизжал и показал:

– Пленник талдычит, что хан пойдет на Белев и Одоев. У него, – пленный показал два пальца, один согнутый, – столько туменов. Пятнадцать тысяч, вестимо, – перевел жесты толмач. Самого повелителя охраняет тысяча калыков с турецкими аркебузами.

– Почему хан пошел новым путем, а не рязанским? – спросил Важин.

– Наш повелитель узнает новый путь и богатые места, чтобы брать полон, где его не ждут.

Дознавались у каждого пленника, сверяли ответы и только тогда слали гонца к воеводе.

О калыках Воротынскому довелось слышать. Это были отборные воины из абхазов, черкесов, грузин. Ратную науку они познавали с детских лет в степях Крыма, а, возмужав, селились в Бахчисарае и в окрестных деревнях, готовые в любой час выступить в набег во главе ханского войска. Их отличали свирепость нравов и желание держать в руках ружья, умение использовать их в бою и в защите своего повелителя. Однако основная конная рать крымцев имела традиционное оружие: лук со стрелами, копье, кривую саблю, аркан. Владели им нукеры превосходно. У хана под седлом каждое лето находилось до сорока тысяч конницы. Но мог собрать со своих улусов и прилегающих к Крыму ногайских степей нукеров в два-три раза больше. Только в самой Тавриде насчитывалось шесть тысяч больших и малых аулов, сплошь с многодетными семьями, из которых войско пополнялось воинами. И ходили татары многочисленными изгонами на Русь ежегодно и внезапно, брали полоны, угоняли в Тавриду, продавали на невольнических рынках. Гнали скот, жгли деревни и посады. Грабеж стал их источником жизни, жгучим бичом для юга страны. Больше всего страдали рязанские земли и посады. И вот злодей решил изведать западные русские вотчины, славно поживиться нетронутым богатством.

Еще до выступления Воротынский велел дополнить имеющееся в полку сооружение, напоминающее гуляй-город[5] поместным конным транспортом, посадил стрельцов на телеги, приказал бежать колоннами, чтобы кучно прибыть к месту брани, учать сражение единым кулаком. В Одоеве войска сошлись и двинулись дальше к удобной переправе через Оку вблизи Белева, выставляя далеко вперед конные разъезды. Ночь прошла в тревожном ожидании вестей. По правой ли стороне пойдут татарские тьмы или перелезут где-то Оку и покатятся по левобережью? Тогда дело усложнится. Войску тоже немедля придется перелазить Оку и встречать басурмана. Ранним утром передовой дозор донес, что татары на левой стороне и движутся в сторону Белева. Воротынский отдал команду к перелазу реки. Конница пошла по броду, на приготовленных челнах перевезли пушки и устремились навстречу врагу. Солнце уже поднялось к полудню, когда показались маковки церкви и сам Белев с посадами. Вдали поднимались дымы: горело крестьянское поместье. Враг близко, успеют ли упредить и сохранить посады града? Успели. Татары выкатились неожиданно, лава шла излюбленным полумесяцем.

Воротынский знавал приемы татарских темников, их ломящую силу внезапностью и скоростью, охватом войска слева и справа. Знал и не пасовал, на удар шел ударом решительным и крепким. Без колебаний наказал пушкарям встать перед посадами Белева, чтобы разить дробом басурман, а дворянской коннице прикрывать соколики[6] с флангов. Подкатили на телегах полки стрельцов, опрокинули повозки, изготовились к стрельбе и встретили натиск врага залпами из пищалей.

Маневр со стрельцами князь использовал не впервые. И теперь хорошо организованное войско Девлет-Гирея не выдержало отражающего удара русских ратников, поддержанного пальбой пушек и рушниц[7] стрельцов. Множество татарских воинов полегло. Видя неминуемый разгром, Девлет-Гирей приказал уходить. Трубы заиграли отступ, всадники вихрем понеслись назад, оставляя на таежных дорогах малочисленные заслоны. За ними не мешкая пошла дворянская конница, сбивая заслоны, преследуя орду до самого Оскола.

Князь победою доносил государю. Писал, что вынужден добавить сторожевые посты и засеки на новом татарском пути, обезопасить тульские подступы свежими рвами и засеками в удобных для крымской конницы речных перелазах, чем и занялся с воеводами, полагая, что подстрекаемый королем Сигизмундом и турецким султаном крымский царь пойдет большой войной на Русь.

«Что могло прогневать государя, – терялся в догадках Воротынский, укрываясь плотнее шубой от зябкого вечернего ветерка, хотя был закален в походах. Рыжая борода начинала уж кое-где давать серебристые отблески, напоминая о прожитых немалых годах. – Шептунов государь привечает. Много молодых доброхотов скопилось у него после опалы и смерти Алексея Адашева, много недостойных шутов пригрел самодержец великой Руси, на которую со всех сторон лезут вороги, видя обширные земли с лесами и полями, с черными пашнями, где оратаи берут жито многими пудами с десятины. И железо в шахтах работные люди берут, и медь для отлива пушек, и золото на Валдае. В реках осетра, белугу, сома да сига промышляют, в лесах пушного зверя, да бортной мед с воском. Всего полно, всего не перечтешь. Только охраняй и богатым будешь, свадьбы пышные справляй, сынов жени, да дочерей замуж отдавай, расти внуков, множь русского человека, сберегай его от набегов татарских. Но видно, горе вечно будет противостоять счастью, как гора против горы. Межа меж счастьем и несчастьем мала и хрупка. Того и гляди, гнев прорвется и захлестнет милость. Не дозволяй, государь, управлять собой всяким страстям, добродетель в делах твоих пусть будет той путеводной нитью, что приводит к Божьей милости и заступничеству. Веди по ней своего коня и приведет он тебя к любви всенародной и славе государственной. Не взыщи со слуги своего верного той вины, что мнится обманчивой подозрительностью, а испроси сначала у нашего Господа и тогда налагай опалу». Князь перекрестился и под мерный шум лошадиного бега смежил усталые веки.

Москва в звоне колокольном. По убиенным скорбящая и притихшая, сам царь неистово молился за грехи свои, за пролитую кровь, прося прощение у Бога, велел по убиенным во храмах служить панихиду. После очищения души от грехов государь хотел видеть первостепенного вельможу и слугу своего князя Михаила Ивановича Воротынского. И тот предстал перед ним в одежде воеводы, крепким дородным мужем, с очами ясными без лукавства. Увидел на лавках своих старых сотоварищей по Боярской думе в богатых, как всегда шубах, в высоких горлатных шапках. С медными лицами от напряжения бояре прели в своих одеждах, хмуро косясь на вошедшего князя. Напуганные московскими казнями они молчаливо и согласно кивали головами в поддержку царя. Ближе к Иоанну сидели с надменными лицами Захарьины-Бельские, ближайшие родственники усопшей царицы Анастасии. Но увидел Воротынский и новых сподвижников: боярина Алексея Басманова, сделавшегося за свою угодливость и злой язык первостепенным советчиком, его сына, разодетого в меха и шелка красавца Федьку, князя Афанасия Вяземского, Василия Грязного и Малюту Скуратова. Последние двое не отличаясь родовитостью и особым умом, приглянулись царю за собачью преданность, умение ловко состряпать жуткий навет на человека, а затем жестоко с ним расправиться по первому слову. Зная достоинства каждого сидящего здесь сановника, у князя Михаила захолонуло в груди.