Владимир Нестеренко – Енисейский губернатор (страница 2)

Имея весьма широкие взгляды на современность, юноша не мог не прислушиваться к надвигающимся переменам. Престарелая императрица Екатерина Алексеевна уж больше всего находилась в своих покоях, борясь со старостью и недугами – предметами бурной её деятельности, готовилась к передаче престола своему любимому внуку – старшему сыну Павла Петровича – Александру. Придворные ждали обнародования манифеста об отстранении Павла от престола, заключение его в эстлядском замке Лоде, о провозглашении наследником Александра. Слухи эти разнеслись по Петербургу с быстротой молнии, перекочевали в Москву, напрягая предстоящим событием придворные круги и состоятельное дворянство, в число которых входила и матушка – Пелагея Степановна Степанова, в девичестве – Кашталинская. Однако не все екатерининские царедворцы были преданы императрице с амбициями недооценённых и ущемлённых вельмож, каковым оказался кабинет-секретарь Александр Андреевич Безбородко, имеющий симпатии к наследнику Павлу. Манифест, написанный, по существу, Безбородко, оказался в его сильных, властвующих руках. Пока великий князь ждал своей участи, нервничая и бегая в своем замке, ломая руки и стеная, Александр Андреевич бумагу сначала затормозил, а затем уничтожил. Этот, можно сказать, смертельный шаг Безбородко был достойно оценен Павлом. Граф Безбородко повелением воцарившегося наследника становится светлейшим князем, получает высший чин канцлера и фактически до своей кончины в 1799 году руководит внешней политикой империи.

Несмотря на сложное восхождение на трон нового монарха Павла I, императорский престол оставался прочен. Исчезали, как тени, прежние фавориты, появлялись новые с иными взглядами на устройство общества, особенно двух его слоев: дворянства и крестьянства. Находясь в постоянном противоречии с матерью и удаленный ею от управления, Павел, имея блестящее образование, сорокадвухлетний возраст, пропрусские взгляды на устройство общества, люто ненавидя императрицу, вопреки своему отрицательному отношению к реформаторским преобразованиям, совершал их. Подчас непопулярные, но необходимые для развития государства с европейским уклоном, для снижения гнета основной народной массы – крестьянства.

Воспитанник Благородного пансиона Степанов, как и многие его развитые сверстники, пристально следил за развитием событий в столице. Одобрительно был встречен новый закон о престолонаследии. Он подвёл черту под столетием дворцовых переворотов, сотрясающих общество с запрещением женского правления в России. Появилось жёсткое требование перехода короны по мужской линии – отца к сыну, и учреждено регентство. На почве блистательного правления Екатерины Великой определенные круги видели опрометчивые шаги императора Павла в устоявшейся финансовой системе и внешней политике, как бы в отместку заведенным порядкам своей матери. Кулуарные обсуждения пресекались, сея недовольство и разногласие.

Александр Степанов в университетском пансионе считался одним из способных воспитанников. Он уже показал себя в упражнениях изящной словесности и тянулся к старшим учащимся, готовым более определенно высказываться по различным вопросам. Среди них образовался круг персон, увлечённых творчеством Карамзина, внесшего живую струю в историческую словесность и в целом в русский язык, а потому мечтающих стать историками и писателями. Многие вели дневники, занося в них не только факты событий в стране, но и свои суждения.

В танцевальном зале с паркетным полом, со скромными люстрами, где по расписанию должен состояться бальный урок, звучат настройки музыкальных инструментов, кучками стоят молодые люди, перебрасываясь необязательными репликами, шутками. Иные отпускали остроты в рифмованной форме в ожидании балетмейстера. Танцы для них желанны. Каждый с увлечением оттачивал свои движения, доводя их до лёгкого изящества. На ногах у них туфли; узкие брюки ярких многочисленных расцветок; тёмного цвета жилеты, расшитые золотой или серебряной нитью, чаще со стоячим воротником, с золочёными пуговицами по всей длине. Жилеты броско контрастировали с белоснежным жабо или сорочками. Поглядывали: где же затерялся подающий надежды поэт Степанов, никак оттачивает рифмы, чтобы с азартом игрока и мастерством актёра выложить их перед собравшимися однокашниками. Открылись двери, и в зал влетел рослый, одетый в синий жилет взволнованный Александр. Всякое собрание студентов, не управляемое педагогом, напоминает вулкан, который выбрасывает лаву впечатлений, вопросов, страстей, мнений. Вот и сейчас молодые люди находились в таком состоянии. Окинув взглядом сверстников, Степанов хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание, с задором и важностью миссии, присущими юношам, сказал:

– Господа, мне посчастливилось прочесть в списках мнение о новом времени губернатора и литератора-мемуариста Федора Петровича Лубяновского. – Оратор подался вперед, энергично взмахнул руками, воображая, какое впечатление он произведёт. – Я цитирую: «Нельзя было не заметить с первого шага в столице, как дрожь, и не от стужи только, словно эпидемия, всех равно пронимала… эта эпоха уже имела свои названия. Называли её где так требовалось: торжественно и громогласно – возрождением; в приятельской беседе, осторожно, в полголоса – царством власти, силы и страха; в тайне между четырёх глаз – затмением свыше».

– Что это значит в твоём толковании? – раздались вопросы. – В чём смысл приведённой цитаты?

– Не вздор ли сея сентенция?

– Думаю, грядут большие перемены в правлении, многие устои будут поколеблены.

– Пожалуй, Степанов прав: отпущены на свободу вольнодумец-радикал Радищев[2], просветитель Новиков[3], – поддержал приятеля будущий выпускник пансиона Павел Бобрищев-Пушкин. – Этот жест сулит свободомыслие. Посмотрим, что нас ждёт впереди.

– Многие европейские мыслители считают, что человеческое общество устроено неверно. Людьми правит алчность. Богатство – первостепенный признак значимости человека. Богат – значит, достоин высоко стоять над остальными. Кто ему создает это богатство? Низшее сословие в непосильном гнете. – Это говорил один из самых начитанных воспитанников последнего класса Николай Бобрищев-Пушкин[4] – старший из братьев.

– Начитался Радищева! Что ж ты не отказываешься от денег, что присылает тебе папаша? – вспыхнула, как порох, насмешка.

– Не хочу быть белой вороной. «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева посчастливилось прочесть в списках. Он прав: гнет в России непосилен, а просвещение народа в загоне. Отсюда мы отстаем от Европы по многим направлениям и, в частности, в литературе.

– Вы недавно были в восторге от Карамзина, – возразил Степанов.

– Он – да, кумир. По пальцам сосчитаю наших поэтов и романистов. Сумароков, Державин, Княжнин, Новиков. Их труды далеки от шедевров европейских словесников. Величайшие Петрарка, Данте, Шекспир, Филдинг, Сервантес, Мольер, Монтескье, Вольтер, Руссо, Дидро, и список можно продолжить – творили до нас. Они просвещали народ с великой силою, и там нет такого бесправия. Во многих странах есть конституция.

– Оратор жестоко ошибается: там свирепствовала святая инквизиция, пылали костры, сжигая еретиков. Оттого там народы покладистые, – раздался возглас из толпы воспитанников. – Православие не допустило таких шагов.

– Тем мы и счастливы. При Анне Иоанновне её фаворит Бирон навязал элементы инквизиции. Темные личности под возгласы «Слово и дело!» хватали первых попавшихся граждан на улицах и волокли в пыточную, вздергивали на дыбу. Впредь никто не застрахован от десницы императора. Его реформаторская рука уже чувствуется.

В зале разразился настоящий гвалт возмущения, одобрения, иронии и даже свиста в адрес оратора как порождение беспечности от малых лет, недостаточной информированности о событиях, их прозрачности или, наоборот, затенённости, попросту от зелено-молодо в мышлении. Большинство из них, как и Степанов, соглашались, что они на пороге перемен.

Молодых людей, как и всё вольное дворянство, ждало ущемление прежних прав, данных императором Петром III. В частности, указ 1762 года «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» освобождал дворян от обязательной государственной службы. Желаешь служить – пожалуйста: иди в армию или занимай стол чиновника. Эта самая грамотная прослойка российского народа задавала тон в управлении государством, писала законы, стояла на страже монаршей власти, но дворянин мог и вовсе не служить, а жить за счет своего имения. Император Павел увидел, как пагубно сказываются данные вольности на развитие институтов страны, и отменил этот указ. В Жалованной грамоте аннулировал статью, запрещающую применять телесные наказания к дворянскому сословию. Отныне введены телесные наказания за убийство, разбои, пьянство, разврат, служебные нарушения. Такая позиция была одобрена юношами: честь, дисциплина, безупречная служба императору и Отечеству – незыблемы. Однако, неоднозначно, вызвав серьезную оппозицию в дворянстве.

– Ждите, господа, как вас вместе с мужиками будут сечь розгами, – раздался чей-то насмешливый голос.

– Веди себя по уставу – никто не посягнет на твою личность, – послышалось возражение.

– Мой дядя – действительный тайный советник – отмечает падение нравов и дисциплины, – высказал свое мнение Степанов, – свободомыслие не должно идти в разрез с честным служением Отечеству. Мы должны приветствовать реформы императора и не торговать своей честью.