Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 9)

Кто же это написал? Никак внучка, почерк – нет сомнений её!

Дед растерялся: что за чудовище водило рукой внучки? Каков из себя этот «Патриот Украины», какого цвета и морали? Полного ответа, хотя он напрашивался из прошедших событий, на этот вопрос невозможно дать, не поговорив с дочерью, зятем, с сыном и невесткой – родителями и самой внучкой. Оленьке исполнилось пятнадцать лет, её душа и сознание мягкий пластилин, из которого искусный скульптор может вылепить любую фигуру как по своей прихоти, так и по заданию националистических сил, которые заявили о себе на майдане в феврале нынешнего года, свергнув законную власть. Насколько далеко зашла лепка, можно судить по изорванным карточкам отца и этой жуткой записки. Её пока никто не видел, ни дочь, ни зять, иначе бы тут не валялись клочки фотографий.

Дед взглянул на часы, шёл пятый час вечера. С минуты на минуту придёт с работы дочь, вот с ней перво-наперво надо осторожно поговорить о происшествии. Мария, не имея своей дочери, а только сына Эдика, любит племянницу и отнесётся серьезно к происшествию, за которым стоит этот «Патриот» и новоиспечённый полк «Азов» Билецкого. Но пока надо спрятать подальше драгоценный портрет отца.

«Куда мне тебя, тятя, куда сховать? Прости меня, старого, не хочу, чтоб надругались над тобой молодчики из „Азова“. Внуки наши рехнулись окончательно, того и гляди потащат на цугундер нас, стриков, тех, кто не потерял память и блюдет святое – завоёванную свободу, разгромив германский фашизм вместе с тобой, тятя!»

Дед вышел в зал, поднялся на стул, распахнул дверцу антресоли с бельём, сунул под толстую пачку простыней, пододеяльников портрет. Закрыл дверку, слез со стула, усомнился, что клад не будет однажды обнаружен дочерью, поскольку исчезновение портрета с привычного места на стене вызовет у неё вопросы. К нему в комнату уж редко кто заглядывает, дочь лишь иногда пыль протереть да пропылесосить ковер на полу. Внучка Оля, пока маленькая была, ластилась к нему. Дед уж какой год на пенсии, частенько, бывало, спешит в садик за девочкой, сначала к себе любил приводить, угощал то мороженым, то парочкой шоколадных конфет, больше нельзя, запрет от мамы, то пельмешками ручной лепки кормил. Как отказать себе в этой малой радости! Впрочем, не малая, скорей необходимая и желанная, как чай с мёдом после прогулки по крепкому морозцу. Подросла Оля, пошла в школу. Два-три года продолжал опекать внучку. Но вот кончилось былое, как радуга, растаяла забота. Теперь внучка в юношеском возрасте, за ней не надо ходить и провожать до дому, а сама не заглядывает. Более того, этот конфликт, леденящий душу, от неё исходит.

«Нет, плохо упрятал, надо бы надежней, но куда? А вон выше антресоли, за тот гребешок».

Дед снова взгромоздился на стул, переложил портрет и, довольный, слез, вспоминая поздний рассказ мамы о том, как в глухие годы большевистско-сталинской инквизиции она прятала икону Божьей Матери с младенцем Иисусом от постороннего глаза. Икона – семейная реликвия, доставшаяся от бабушки Меланьи, вырезанная на дереве, стояла на верхней полке этажерки, что находилась в переднем углу. В те годы такие этажерки являлись модной мебелью, были трехъярусные, ножки выточены на токарном станке. Экое произведение столярного искусства. Полочки мама украсила простенькими косыночками, вышитыми мулине. На двух полочках стояли книги, фарфоровые и стеклянные безделушки, а на самой верхней – икона. И вот однажды, перед самой войной, в год рождения первенца, по просьбе папы, комсомольского вожака, мама спрятала образ за этажеркой, а на её месте появился портрет Ильича, в честь которого миллионам детей дано его имя.

– И мы нашего первенца назовём Владимиром. Вырастет, выучится, будет гордиться своим именем – Владимир Ильич Белянкин! Как! – говорил папа с вдохновением.

Да, Вова родился ещё до войны, потому не знает те мытарства, какие пришлось испытать маме с младенцем на руках в эвакуации. Единственное, что смутно помнит, как мама молилась перед иконой. Она стояла на низкой тумбочке в какой-то небольшой комнате, в которой было всегда холодно и неуютно. А молилась она за папу, за его здравие, за победу над врагом. Потом папа вернулся с войны с наградами на груди. С этими наградами позднее был сделан его головной портрет, который теперь прятал дед Владимир.

Дед уселся в кресло и задумался о том, как дошли до такой жизни, что он вынужден прятать портрет своего отца-фронтовика, израненного и безвременно ушедшего из жизни. Времена повторяются, точнее не времена, а события, хотя и разные по масштабам и причинам. В двадцатые и тридцатые годы минувшего столетия искоренялся «опиум для народа» – наследие царизма, внедрялся атеизм, гонение на православную церковь и их служителей захлестнуло страну. Простонародная и весьма воинственная часть народа торжествовала, другая часть, в основном крестьянство, избитое Гражданской войной, потрёпанное продразвёрсткой, повсеместной разрухой, яростно огрызалось бунтами против антихристов. Всюду закрывались церкви, попов изгоняли и даже расстреливали, храмы превращали в склады. Перегибом стали называть такие дела в горбачевскую перестройку. Каков ущерб нанесён духовной жизни русскому человеку? Можно ли исчислить, есть ли такое измерение? Ладно, пережили, он, Владимир Ильич Белянкин, вырос и жил атеистом. Себя в том не винит, не надо ни перед кем виниться. Такова эпоха, может, потому не слишком везучая, потому власть постоянно спотыкалась вместе с народом оттого, что изгнали из своей души Господа. Не деду теперь разбираться, да сердце не мирится: на святое – завоевание свободы от фашистского рабства, кое отстояли отцы и братья наши, покушается киевская власть. Растаптывается память двадцати семи миллионов павших советских граждан!

Мальчишкой помнит то, как приходилось постоянно вести неравную борьбу за жизнь. Ранение и две контузии выбили из папы его молодецкое здоровье, а тяжелый труд в забое скупым ростовщиком тянул ослабевшие силы фронтовика, и в начале пятидесятых годов отец ушёл на погост, оставив хворой маме четверых и нищую пенсию. Вовка с малых лет стремился заработать на жизнь, поднять на ноги послевоенных младших брата и сестру. На тарном складе Чугуева стал подрабатывать с четырнадцати лет, закончив семилетку с опозданием на год, рослому, с печалью в глазах ему удалось устроиться на завод подсобным рабочим с припиской целого года, там же выучился на токаря. Работая, торопился догнать своих сверстников в учебе, сидел вечерами в школе рабочей молодежи, а тяга к знаниям была недюжинная, хотя малограмотная мама сильно не заставляла, а толкала всеобщая эйфория побеждающего социализма, романтика грамотного труда, предвкушение зажиточной жизни.

Три года службы в армии в танковых войсках Владимир считает потерянными, поскольку не успел до призыва получить аттестат зрелости, чтобы поступить в институт, а пришлось доучиваться после. Бытует мнение, мол, в армии человек получает закалку, возможно, для паиньки-мальчика и нужна закалка, но не ему, тертому калачу.

Женился рано. Угнетала извечная проблема с жильем: многосемейные коммуналки, пропади они пропадом, не позволяли нормально жить и учиться. Бесконечные крики дебоширов, пьянки раздражали, утрами длинные очереди в туалет доводили порой нервы до белого каления. Только после заочного окончания института молодому специалисту выпало направление за завод в Харьков, там семья получила отдельную квартиру. Тут, правда, жизнь потекла более спокойно, порой с разливами счастья, как Северский Донец в половодье: рождение детей, повышение по заводской инженерной службе, расширение квартиры, строительство дачи в пригороде, правительственные награды, приобретение легкового автомобиля «москвич». Чего не жить и радоваться! И жилось благодатно до рокового года – развала державы на суверенные осколки, крошки этих осколков, как стеклянная пыль, засорили не только многим глаза, но и мозги. Особенно самостийным президентам Украины, их продажного окружения – прошлой коммунистической верхушки. Дед сожалел о развале Союза, но никогда не сетовал о крахе Коммунистической партии. Молчаливое недовольство в адрес её у него было: он так и остался рядовым инженером на заводе, поскольку в ряды коммунистов не вступал, а значит, не имел права руководить коллективом.

Владимир Ильич, бегло вспоминая своё прошлое, пролетевшее стремительной и крикливой гусиной стаей, решил: он патриарх семьи, потому обязан собрать родных на круг и обсудить зловещее происшествие с карточками отца, содержанием записки Оленьки. Поймут ли его беспокойство дети? Ручаться не мог, поскольку западная часть народа Украины вздыбилась, кроваво сбросила с седла законную власть. Давно и остро стал понимать, что насильственные кровавые события семнадцатого года минувшего столетия, оправдываемые вождями большевиков, и возвращение утраченного политического устройства и строя через столько-то лет на круги своя – это итог их бесконечной лжи и предательства. Отсюда вывод: разгром современных узурпаторов власти в Украине также неизбежен! Трудно сказать когда, но весна придёт, и это не желанная выдумка. Убеждение сформировалось на мировых примерах: власть, омытая большой кровью, неустойчивая, нежизнеспособная, поскольку насильственно загубленные души не успокаиваются со своим досрочным изгнанием из жизни, давят на умы и психику последующих поколений, и они начинают искать правду, смысл кровавых деяний и задавать вопросы. Дети и внуки наши, возможно, рады забыть прошлое, кто-то забывает, кто-то нет. Те же фотографии предков напоминают, и пепел безвременно ушедших стучит метрономом в сознание, хотя этот метроном беззвучный.