Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 10)

Владимир Ильич, а он часть народа, в принципе на житуху последних лет не жаловался. Доминировали спокойствие и относительный достаток, как у большинства простых людей. Рядом с тобой не терся богатенький, не использовал тебя в качестве раба, каждый старался улучшить быт в существующих рамках. Дед вещизмом не страдал ни в какие времена, однако в квартире и на даче есть всё для зажиточной жизни. Деньги имелись, и жена старалась. Не спорит: приятно ощущать изобилие за обеденным столом, беспримерную заботу жены в этом плане. С удовольствием поменял старого «москвичишку» на новую марку «жигулей», совершил евроремонт трехкомнатной квартиры. Счастьем назвала жена обновление кухни: покупку доброго холодильника, газовой печи, импортных кухонного комбайна, стиральной машины, пылесоса и прочих житейских мелочей. Только и всего? Или все-таки в таких мелочах купается счастье жизни!

Понимал Владимир Ильич, что разговор с детьми пойдёт трудно. Стал замечать за своими усмешливое отношение в адрес соседей. В Белгородской области, езды полтора часа, живёт его младший брат Тимофей, то есть детям дядя. Много раз бывали у него в гостях, нормально брат встречал, с радостью. Вернувшись домой, дети отмечали, что быт у дяди налажен хуже. Как-то беднее выглядит квартирное хозяйство и дача не терем, как тятя отстроил после выхода на пенсию в начале нулевых. Скромный дощатый домик с баней, огородом на шести сотках. Гараж есть, но пуст, никак не соберётся дядя приобрести иномарку, что хлынули из-за бугра. У них же «мерсы» немецкие, да «седаны» японские. Подчеркивают: богаче живёт украина, как Иван Грозный нарек край земли московской. Народ на своей шкуре чувствовал, что жирок в республике солиднее накоплен, в отличие соседей, а власть не афишировала, не будила зверя в народе, особенно обделённого благами на российских просторах. Кто хотел знать – тот знал. Умный помалкивал, глупый кичился. Статистика показывает уровень жизни в пользу Украины! На этих слабостях отчасти выпестована современная неприязнь к москалям. Дед понимал кем – но как-то не любил обвинять поганым словом своих соотечественников, поначалу западников, теперь и здесь, всюду, да не обойти этот ярлык. Для него ярлык, а для многих знамя национализма с рожей Степана Бандеры и ненавистной чёрной свастикой. Куда повернёт дышло несущейся телеги с крутой горы междоусобицы, вспыхнувшей факельными шествиями на майдане с кровавым переворотом? Неужели придёт настоящая угроза к нему в лице внучки?

Дед в какой раз ужаснулся. Вспомнил давным-давно растиражированный подвиг пионера Павлика Морозова, боровшегося с кулачеством, в том числе донёсшего на своего отца о нехороших делах, за что и был убит. В пионерскую и комсомольскую юность в подвиг мальчика верили безоговорочно. Есть и другие версии преступления, будто мальчишка ни в чём не виноват: мать заставила написать в отместку на отца, бросившего семью, а борцом и мучеником сделала Павлика советская пропаганда. Ныне видно, как можно ломать души детям, и не только малолеткам, но и взрослым. Нет сомнения: Оля попала под молох нацистской пропаганды, причём в стенах школы. Насколько это страшно, дед сознавал и понимал, насколько тонко надо поговорить с Олей, не как на допросе, а в дружеской беседе, иначе замкнётся, и мрак, опустившийся на внучку, окутывая детский разум, будет густеть.

Не откладывая, сначала он решил потолковать с дочерью и зятем Виктором. Шла середина вечера, в комнате работал телевизор, Мария и Виктор после ужина уселись смотреть передачи, поджидая задерживающегося сына после каких-то студенческих мероприятий. Шёл американский боевик со стрельбой, погонями и взрывами авто, словно они начинены взрывчаткой. Дед понимал, что в такой обстановке разговора может не получиться, потому, войдя в зал, твердо с настойчивыми нотками в голосе сказал:

– У меня к вам есть серьезный разговор, вас он пока касается вскользь, но может попасть в яблочко, потому прошу выключить телек, эта дрянь ума не добавит.

Мария взяла пульт и убрала звук, выражая явное неудовольствие и недоумение. Виктор безвольно пожал плечами, мол, шапку здесь носит жена.

Владимир Ильич высыпал из газетного кулька на журнальный столик бесформенную фотографическую кучу, передал записку дочери и сказал:

– Вот по такому дикому случаю разговор. Сегодня, как вернулся домой, увидел на полу надругательство над памятью моего отца и вашего деда со стороны, думаю, Оленьки. Вижу тут её почерк, а рукой водил нечистый.

Мария внимательно прочитала записку.

– Папа, мы не будем вмешиваться в дела другой семьи, хотя и самой близкой. Оля этого сделать не могла. Она положительная девочка, занимается спортом, в частности, увлекается боевым искусством, участвует в рейдах за чистоту города, в протестах против безработицы и незаконной застройки. Она член «Патриота», непримиримый борец с наркоманией. Оля пополняет знания на лекциях пропагандистов организации.

– Да, это так, – согласился дед, – можешь ли ты сказать, о чём эти лекции, какую несут окраску?

– Папа, что за сомнения? Ты прекрасно знаешь, что в Харькове давно действует общественная организация «Патриот Украины», в неё входит молодежное военизированное крыло с таким же названием. У них программа – закачаешься: много всего того, что не могут контролировать власти. Например, организованные старшеклассники требуют погашения задолженности по зарплате харьковчанам, требуют снижения тарифов на коммунальные услуги, но главное: издаётся специальная литература на русском языке, правда, с идеологическим уклоном.

– В чём суть этого уклона, какие семена сеют пропагандисты? – насторожила деда последняя фраза дочери. – Этот уклон может свалить наших детей в огонь и воду! Мне попал в руки учебник истории, я не нашёл там ничего о Великой Отечественной войне. Не отсюда ли дует сквозняк? Помнишь, как в дневниках Эдика и Оленьки была требовательная запись учителя – прийти в школу родителям?

Историчка с вечной своей манерой, держать в руке учебник на согнутой руке, но не заглядывать в него, давала урок о Второй мировой войне. Она называла страны-участники, главными из которых были Германия и Россия. То есть воевали за мировое господство немцы и русские. Украина, оккупированная большевиками, сражалась с теми и с другими за свою независимость.

– Почему вы, Вероника Ивановна, не называете самую кровопролитную войну Великой Отечественной?

– С чего ты взял, Белянкин? Вычитал в Интернете измышления наших врагов?

– Да, кое-что читал. У меня есть надежный свидетель того, что мы, украинцы, плечом к плечу с русскими освобождали от фашистов нашу землю, на которой строился социализм. Свидетель – мой прадед.

Вероника Ивановна швырнула на стол учебник истории и раздраженно сказала:

– Белянкин, твои измышления враждебны, ты обязан знать лишь то, что в учебнике, иначе ты не получишь в будущем аттестат зрелости. Я обязана пригласить на беседу твоих родителей, подай мне дневник.

Эдик повиновался, так в дневнике у него появилась грозная запись. Мария в школу не пошла, а ходил дед Владимир и получил взбучку с требованием держать язык за зубами, если хочет добра своим внукам. Его внучка Ольга не менее языкастая, чем внук, и неудержимо врёт своим подружкам о героическом прадеде-освободителе.

– Ваш долг, Владимир Ильич, внушить внукам то, что воин Белянкин освобождал нашу землю и от немцев, и от большевиков. Кстати, знают ли ребята, в честь кого вас так назвали? – с иронией в голосе спросила историчка.

Оскорбленный и раздосадованный, словно в лицо ему плеснули тухлой яичной жижей, дед сжался, собрался было резко ответить, но его такт и солидность, а больше понимание того, что перед ним не самостоятельный, а скорее всего запуганный и идеологически перелицованный человек, смолчал. Придавленный грузом лжи, он повернулся, двинулся из учительской, провожаемый молчанием педагогов, что находились в комнате с потупленными взглядами, упирающимися в пол, в стену. Это молчание Владимир Ильич расценил отрицательно, как и свою сдержанность, не высказав своей позиции. За порогом школы, присев на лавку в сквере, он обозвал себя малодушным человеком, перекинул мостик в одну из командировок во Львов, где работал его однокашник, но уже с переформатированным сознанием в сторону восторжествовавшей хрущевской справедливости в отношении репрессированных бандеровцев.

– Никита Хрущев первый увидел перехлест с репрессиями. Мой отец, крестьянин-западник, всю войну выращивал хлеб и скот, вернулся из ссылки в свои края. Я тогда был пацаном, но понял науку батьки – блюсти свою нацию, защищать её от всех вредоносных идей большевизма и выиграл: в мои руки власти Львова вручили судьбу коллектива завода. Ты, кстати, тоже не ладишь с коммунистами, потому на рядовой должности, хотя голова у тебя варит. Переезжай к нам, устрою протеже.

Однокашник был директором завода. Владимир Белянкин на наживку не клюнул, отмолчался, хотя в душе вспыхнуло возражение против бандеровского уклона своего однокашника, а только мягко возразил:

– Ты, Геннадий Степанович, не совсем прав. Давай не будем уклоняться от цели моей командировки.

Директор согласился, но за эти несколько дней работы на заводе Владимир понял, что доверчивые и добрые советские рабочие легко приняли взгляды директора, в частности, восхваление своей нации, стремление к самостийности и неприязни к русским. И это в конце семидесятых годов. В Харькове подобные настроения отсутствовали. А теперь?