Владимир Нестеренко – Донбасский меридиан (страница 38)

Иван Брюквин орал вместе со всеми, как безумный, до потери пульса, через стекло раздавая три поцелуя, теперь воздушные: маме, жене Люсе и сыну Диме. Минутой раньше он с жаром совершал этот извечный ритуал, получая ответные, не менее горячие, с кипятком слёз и чувств. Кипяток этот теперь неимоверно жег ему душу, и от той храбрости, какая родилась в нём несколько дней назад, подкрепленная президентскими деньгами, не осталось и следа, а только отчаяние с вопросом: «Зачем всё это?»

Понятие «надо!» разорвано в клочья, размётано, исчезло, как утренний туман, и вряд ли когда-либо соберётся вновь в одно целое и будет находиться при нём и снова окажется тем порывом, каким казалось до этой отчаянной минуты расставания и полного осмысления трагедии.

Октябрьский день выдался прохладный, но солнечный, лишь изредка накатывалось небольшое облако, закрывая светило, и тут же торопливо уплывало, как бы стыдясь за своё вторжение ни ко времени. Через высокую бетонную ограду, отделяющую двор и площадь, доносился гул голосов провожающих, вызывая нетерпеливые возгласы отбывающих с требованием продолжения последнего прощания с родными, которое, кстати, только что состоялось, и всем мобилизованным велели пройти во двор для построения и переклички. Мобилизованная группа мужиков, одетая пока разношерстно, неохотно и тягуче выполнила просьбу. Тут к Ивану с нашивками сержанта, хотя рядом стояли такие же парни с рюкзаками за спинами, подкатила неимоверно бодрая, говорливая и смазливая дама с микрофоном первого канала ТВ. С горящими от восторга и гордости глазами, она спросила:

– Вы идёте по велению сердца?

– Вам как надо ответить? – не принял Иван бравады корреспондента.

– По возможности искренно.

– В таком случае, по велению нужды.

– Как вас понимать?

– Обещают, и уже часть выплатили, неплохие деньги против тех, что я зарабатывал, горбатясь за баранкой автобуса.

– Я вас правильно поняла: не защищать, а зарабатывать на крови? А как же долг перед народом?

– Не подумайте, что я шкурный человек. Я глава семьи и обязан создать для неё уют и благо. Например, быстро рассчитаться по ипотеке за трехкомнатную квартиру под десяток миллионов рублей.

– Вы тоже так думаете? – повернула микрофон дама к стоящему рядом парню с увесистым рюкзаком, на котором висел шлём мотоциклиста.

– Деньги во все времена во всём имеют большое значение. Вы же ждете искренность. Иван не ответил лозунгом, что вам не по духу. Считайте, ваш репортаж забракуют, и вы останетесь без гонорара, – довольно резко ответил парень.

– Ну, знаете, я беру интервью не ради денег.

– А ради чего? Это ваша работа, ваш кусок хлеба с маслом. Если вас будут браковать, масла не получите, – отрезал Иван и отвернулся от вспыхнувшей гневом барышни. Она не успокоилась и спросила парня, одетого с иголочки во всё новое и добротное:

– Ваше мнение о мобилизации, я смотрю, вы настоящий боец?

– В ней ничего хорошего не вижу. Это тяжкая нужда. Если буду упираться от призыва, может плохо для меня кончиться. Важно понимать ситуацию, соглашаться, не ершиться, служить с душой, тогда легче морально. Долг, одним словом. Мой долг! Строптивых дожмут, в душе останется нехороший осадок. Это не по мне.

Из здания военкомата вышел офицер и пожилой с окладистой бородой священник в рясе, он шагал впереди и, поравнявшись с толпой, стал каждого крестить под свою молитву и раздавать тканевую ленточку, на которой написан псалом, оберегающий от всего дурного, а также небольшой портрет Александра Невского, вынимая его из бездонного кармана:

– Служите, дети мои, подобно тому, как защищал землю нашу святой Александр Невский.

В рядах мобилизованных смолкли голоса, мужики потянули шеи и руки, чтобы получить благословение отца, ленточку с оберегом и портрет великого непобедимого воина. Равнодушных не оказалось. Иван в числе первых получил дар священника, благословение и горящим взором проводил дальше дарителя с глубоким чувством неуязвимости, будущего благополучия и побед на бранном поле. Он и раньше верил в правое дело, теперь вера укрепилась благословением батюшки, привнесла некоторое торжество души перед настоящим деянием. Не только он ощущал прикосновение неба, а видел на лицах своих новых товарищей по оружию одухотворение и уверенность. Через несколько минут офицер подал команду:

– Становись на перекличку перед посадкой в автобус!

Как только автобус вырвался из кольца провожающих и тяжело выкатился с площади на проспект, в салоне враз воцарилась мертвая тишина. Словно наступил миг безмолвной оторопи перед падением в пропасть. Вытянутые лица мужиков, застывшие взгляды осоловевших глаз, мёртвая хватка руками поручней и трескающийся в ушах воздух напряжения, прижатые к спинкам сидений вспотевшие спины. Только сейчас, даже не после ответа корреспонденту, а после команды на построение Иван осознал до конца трагедию войны, на которую шёл, именно теперь, оторванный от родных, отделённый куполом салона автобуса и его движением понял, что возврата к прежней жизни нет. Удаление от них удесятеряло ощущение тяжести будущих военных дней, а нахлынувшее отчаяние вызывало спазмы с боязнью разрыдаться в гнетущей тишине. Наконец, кто-то щёлкнул зажигалкой, кашлянул, потянуло дымом сигарет, и вскоре сизое ядовитое облако заполнило салон. Жизнь продолжается, авось, да всё обойдётся ладом.

«Авось» Ивана зиждилось, как ему казалось, на прочном фундаменте: почему именно меня найдёт пуля или осколок в широченном пространстве, поскольку теперь в атаку цепью, как на прошлой войне, не ходят. К тому же он не пехотинец из спецназа, а механик-водитель противовоздушной дальнобойной установки, которая будет стоять далеко от линии соприкосновения, как теперь называют передовую. Во-вторых, в целом он везунчик в армейских делах. Служба его любит, и он на той забытой Богом точке не бедствовал, поскольку постоянно занимался на вверенном ему тягаче пополнением продуктов, питьевой воды, получением почты и прочая, прочая, удовлетворяя нужды подразделения, снискав уважение солдат и офицеров. Кроме того, у него любимая жена, сын и мама. Какой Бог может нарушить его счастье?! Потом ему в голову пришла мысль: «Дурак думкою богатеет». Он усмехнулся в усы, мол, истина как раз в этом, и старался отрешиться от радужных мыслей, но они лезли в его мозг буравчиком, повторялись и повторялись, изматывая нервы и надрывая психику, будто бы собрался аккуратно подстричься, а его вдруг принялись оболванивать наголо.

В учебном центре неожиданно ему предложили перейти в танковый батальон, поскольку механиков-водителей нехватка, но он отказался, сославшись на то, что дал слово жене воевать именно по своей армейской специальности и как указано в контракте. Предложение настораживало. Сегодня его спросили, а завтра прикажут, и будь любезен выполнять, война – диктатор.

Собственно, с этого дня и началось мытарство Ивана. В тренировках езды на тягаче ему отказали: расчеты на установках, куда направляется батальон сибиряков с Енисея из контрактников, укомплектованы, но все может случиться, так что надо ждать, а пока вот тебе «калаш» и будь здоров, обучайся стрельбе и броскам по пересеченной местности или в развалинах городов и поселков, отрабатывай аванс. По существу, надо было заново осваивать курс молодого бойца-пехотинца. На той восточной точке Иван ни разу не стрелял из автомата, ни разу не разбирал. «Калаш» так всю службу провисел за спинкой сиденья. Через неделю тренировок Иван повздорил с инструктором: во время стрельбы по мишеням лежа тот грубо распинывал ему ноги шире. Иван огрызнулся и получил наряд вне очереди. Такое шило Ивану не понравилось, он стал проситься на танк. Люсе, разумеется, ничего плохого не говорил, но она, чуткая, по его вялым и кратким ответам на вопросы догадалась о неприятностях и допытывалась, грозилась вступить в волонтёры и вместе с ними побывать в учебном центре.

– Привезу тебе тёплый шерстяной свитер, чтоб ты не мерз в холодной кабине машины, – говорила она милой для него скороговоркой, – носки с начесом и шмат сала от бабушки, обруч колбасы. Слышно, голодаете там? Неправда, наговоры? Гномы из «пятой колонны» сочиняют? Ах, если бы так, я наслышана, голодаете! Неулыбчивый ты стал. Говоришь, хомут службы тяжёл? Разве ты не знал, что он шею натрёт до коросты?

Если откровенно, не знал Иван того, насколько тяжёл хомут настоящей военной службы. Точка его, в отличие от ликвидированных по глупости, была и осталась на месте, стационарная. Он, можно сказать, в удовольствие ездил по всем делам со снабженцами, харчился с ними вдоволь, в наряды не ходил. Тут же всё на рядовых свесили. Его хоть и перевели в танковый батальон, а служба слаще не стала: занятия, наряды, караулы и минимум езды на поношенном танке. То тяга у него слабая, заволакивает небо чернотой на горках, то фрикционы барахлят и плохо слушаются на маневренной езде. Следуют злые выговоры и упреки инструкторов, как удары в лицо или под дых. Бывали и упреки командира танка за тупое вождение, что больнее, как апперкот в скулу, от которого падают в нокаут. Иван огрызался, не соглашался с обвинением в тупости. Он всегда был такой, огрызающийся, как кобель, на которого замахнулись палкой несправедливости. Бывали на точке случаи его ворчания на порядки, но ему прощали языкастость только потому, что тягач Ивана служил безотказно. Если что, Иван не уходил из гаража вплоть до утра, а машину к сроку отремонтирует. Делал он это с легкостью, шутками, сноровисто. Техника находилась только в его руках, потому сверкала исправностью, здесь же отгоняет один экипаж, садится другой, третий. Машина ничейная, потому плохо ухоженная, больна спотыкачом, как старый мерин в упряжи.