Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 71)
— Что же он вам рассказал? — нетерпеливо осведомилась гнефрау.
Ах, ужасные вещи. Она, Аннерль, не какая-нибудь деревенская дурочка, она уже многое в жизни повидала и служила в хороших домах, но ничего подобного ей еще не встречалось.
— Здесь… — Аннерль боязливо, на цыпочках придвинулась к Лизе и шепнула ей на ухо: — Здесь водятся духи.
— Что, что? — переспросила Лиза.
Она не совсем точно поняла, что хочет сказать Аннерль, но сам звук этих странных слов — «hier wird gegeistert» — внушил ей тревогу. Она начала бояться, и Аннерль тоже боялась, и так стояли они в темноте рядом, и обе боялись, и у обеих выскочила гусиная кожа. Так вот откуда эти странные речи о перевоплощениях, о пребывании душ в астральных сферах, — мелькнуло у Лизы в голове, — вот почему тетушка Амалия сказала при встрече, что ждала ее! Она знала об этом от какого-то духа — конечно, какой-то дух сказал ей, что Лиза появится у них, вот она и приготовила постель, и полотенце, и воду в умывальнике… Ах, что за день! А Аннерль все шептала на ухо, сообщая ужасающие вещи, которые она услышала от дынбировского кучера, служившего ранее у графа Вальдштейна. По вечерам-де внизу, в специальном спиритическом покое, предназначенном исключительно для этих ужасных целей, собираются господа вместе с другими пльзеньскими спиритами и вступают в общение с нечистой силой. И будто толстая госпожа, та, горбатенькая, впадает в магнетический сон, и духи входят в ее тело и вещают ее устами. Так и проводят Дынбиры время в безбожных занятиях, и после этого не удивительно, что дом у них такой мрачный, тихий, ведь все обходят его стороной. И потому Аннерль придерживается следующего разумного мнения — пусть гнефрау поищет какое-нибудь средство отправиться обратно в Прагу, которую гнефрау покинула в ничем не оправданной панике, и пусть они все трое, то есть гнефрау, Аннерль и Миша, мирно вернутся к господину Борну. Ей, Аннерль, пруссаки в тысячу раз милее, чем привидения, которые водятся в этом доме. Гнефрау заметила, как тут что-то стонет и потрескивает? Ах, какая ночь их ждет! Счастье еще, невинное дитя ничего не знает, не ведает. Она же, Аннерль, глаз не сомкнет как пить дать, и это будет уже вторая бессонная ночь подряд.
Лиза, хоть и сама устрашенная и трусившая, самым энергичным образом воспротивилась уговорам Аннерль. О возвращении в Прагу не может быть и речи, эту идею пусть Аннерль раз и навсегда выбросит из головы. Из-за глупых сплетен мужлана-кучера, из-за каких-то бабьих толков о привидениях оставить это надежное пристанище, этот гостеприимный дом и отдаться в руки жестокого, беспощадного неприятеля — нет, Аннерль не может советовать этого всерьез! Аннерль может говорить что угодно и бояться чего угодно — она, Лиза, мать и знает свой долг перед ребенком. Еще раз подвергнуть невинного младенца тяготам долгого пути, чтобы потом в Праге его замордовал какой-нибудь пьяный солдат, — да что это Аннерль воображает!
Они начали спорить, конечно, тихонько, шепотом, чтоб не вызвать ночных привидений; пока они шушукались, внизу послышался нестройный гул голосов. «Вернулись!» — подумала Лиза. Ноги ее задрожали, сердце сильно забилось; перетерпев страх и раздражение, с натянутыми нервами, она вдруг без всякой причины, но с твердой убежденностью сказала себе, что сейчас должно произойти что-то особенное, небывалое.
И это действительно произошло.
Лестница, ведущая на их этаж, чуть скрипнула под легкими торопливыми шагами, потом эти шаги направились к Лизиной комнате и замерли перед дверью. В чернильно-черной тьме появилась под дверью тоненькая полоска света и послышался легкий стук. Лиза с трудом произнесла «Herein!»[46] — горло ее сжалось, а губы одеревенели; дверь медленно открылась, и на пороге стал Оскар Дынбир, освещенный пламенем свечи, которую он держал в левой руке.
Вид обеих женщин, стоявших у окна, прижавшись друг к другу, как испуганные дети, поразил его; с веселым удивлением он спросил, отчего дамы сидят впотьмах, — вероятно, сумерничают? Говорил он по-немецки, то ли потому, что Лиза по-немецки пригласила его войти, то ли из вежливости по отношению к Аннерль. Но Лиза, бледная, словно завороженная его появлением, все молчала и только смотрела своими черными очами на его красивое, улыбающееся лицо; тогда старая дева взяла на себя труд отвечать и бойко, вызывающе, заявила, что действительно они тут сумерничали и говорили о привидениях. И будто в этом доме водятся духи, будто тут вызывают души умерших — правда ли это?
Покоробленный развязностью подчиненной особы, Оскар Дынбир подчеркнуто помолчал, прежде чем холодно ответить, что это правда. Затем, другим, гораздо более оживленным тоном, он обратился к Лизе и сказал, что внизу собралось несколько друзей, чтобы проделать увлекательный и в высшей степени актуальный эксперимент: они хотят вызвать дух какого-нибудь солдата из тех, что пали под Градцем Кралове, и расспросить его, как там все происходило. Может быть, милостивой пани интересно будет принять участие в этом сеансе?
— О да, очень интересно, — без колебаний сказала Лиза и, не подарив няньке ни единого взгляда, подошла к Дынбиру.
В том настроении, какое владело ею, Лиза пошла бы за ним, даже если б он звал ее в курильню опиума или на свидание с самим сатаной; что угодно, только не оставаться одной, не оставаться с Аннерль, только быть с ним, поблизости от него!
— Вы смелая женщина, — галантно сказал он, когда они спускались по лестнице. — Забава эта, правда, вполне невинна, в сущности, мы ничего не делаем, просто слушаем, что говорит во сне тетя Амалия, но те, кто ни разу этого не видел, обычно вначале чуть-чуть трусят.
Лиза не ответила, она только искоса глянула на него, словно черпала силы в том, что видела его лицо. Но когда они вошли в короткий коридор, увешанный оленьими рогами и гравюрами на охотничьи сюжеты в богатых резных рамках, мужество вдруг совершенно покинуло ее. Порыв теплого воздуха, вздувший занавес на приоткрытом окне, поколебал пламя Оскаровой свечи, и тени рогов, словно ожив, заплясали на стене. Тут Лизе послышалась за стеной какая-то тихая, странная музыка, мелодический свист и скрип — совершенно потусторонние звуки.
— Кто это играет? — шепотом спросила она, остановившись.
Оскар ласково ответил, что тревожиться ей не надо. Это всего лишь маленькая шарманка, на ней играют, чтобы привести тетю Амалию в состояние транса; она ведь должна впасть в полную прострацию, чтоб стать медиумом, посредником между миром живых и миром духов, а для этого ей необходима музыка.
— Пожалуйста, уведите меня назад, уведите меня назад! — прошептала Лиза, в страхе прижимаясь к его плечу.
Ей казалось — весь мир потерял рассудок, ополчился на нее, наполнился коварными, враждебными призраками и тенями, и он, Оскар Дынбир, — ее последняя, единственная опора и защита. А он, увидев ее бледное лицо, обращенное к нему со страстной преданностью, подумал в это же самое время: ага, красотка, видно, в тихом-то омуте черти водятся? Ишь, и тебе сладенького захотелось? И ты хочешь поклевать? Да ради бога, отчего же — охотно!
Он обнял ее и поцеловал в губы. Свеча, дрожавшая в его руке, погасла. Лиза не сопротивлялась — она только застонала. «То, что я делаю, — ужасно скверно», — подумала она еще, и эта мысль до того усилила сладость его поцелуя, что сознание у нее помутилось. Дынбир, все время целуя ее, повел ее в темноте к своей спальне, свист шарманки летел им вслед, а он на ощупь ослаблял крючки, развязывал ленты, расстегивал пуговицы ее сложного туалета, отделанного желтыми розами и черными присобранными воланами.
УДАР ЗА УДАРОМ
1
Десять лет назад, стало быть, еще до баталии в Ломбардии, когда Пецольд работал на кирпичном заводе в Котлярке, он однажды додумался до того, чтобы от имени всех рабочих попросить хозяина повысить им плату; а хозяин от имени тех же рабочих взял да и вышвырнул его на улицу. Тогда он со своей женой, рыжей Фанкой, бросил якорь на карлинском уксусном заводе Эккенера, но после нескольких лет работы у вонючего чана тяжело захворал легкими; его болезнь и заставила Эккенера отремонтировать цехи, а главное — устроить в них вентиляцию. А потом он сделался грузчиком у чешского экспедитора Мартина Недобыла, и однажды суровой зимой страшно обжег зазябшие руки, когда хотел согреть их, как тогда делалось, облив спиртом и поджегши его. От этого несчастья получили профит все недобыловские работники, потому что пани Валентина, чтобы искоренить варварский обычай — согревать руки горящим спиртом, — раздала им к рождеству по паре шерстяных рукавиц. Вот так вечно с ним: сам споткнется, возьмет на себя неприятность, обожжется на чем-нибудь, голову расшибет, — а другим польза. В старые времена, когда только создавались фамилии простых людей, как пить дать досталась бы ему фамилия Барашек, какую носят бесчисленные терпеливые и многострадальные чешские людишки; но он жил в девятнадцатом веке, его родовое прозвище уже несколько веков как сложилось и было зарегистрировано официально, и назывался он, бог весть почему, Пецольд; «Барашком» же его звали просто в шутку.
Его маменька, известная нам бабка Пецольдова, строга была к сыну. «Никуда ты не пойдешь, овечка божья», — заявила она ему, когда он в воскресенье — дело было уже в шестьдесят восьмом году, накануне дня св. Вацлава, патрона земли чешской, — выразил желание принять участие в завтрашней сходке на горе Витков, на «Жижкаперке», куда подметные листки приглашали рабочих Праги, Смихова и Карлина, чтобы там потолковать о «необходимости представительства от рабочего класса в политических делах, особливо о справедливом рабочем представительстве в сейме Королевства Чешского». Программа эта, как видно, вызывала резкий протест у бабки Пецольдовой.