Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 50)
— Я дипломатка, — твердила Лиза. — С прислугой нужна дипломатия.
Однако последствия ее дипломатии были жалкими — Борну то и дело приходилось улаживать раздоры между Лизой и служанками, которые не могли вынести ее капризов, непостижимую изменчивость настроения, и одна за другой брали расчет. Лиза могла неделями не интересоваться их работой, а потом вдруг — бог весть какая муха ее укусит — натянет белую перчатку и пойдет проверять, нет ли пыли в доме, причем расстраивалась до слез и обидными словами распекала горничную, если перчатка пачкалась. Лиза не отличалась красноречием и многословием, но и немногих слов ее было достаточно. Она могла сказать: «Вы берете деньги, а ничего не делаете — это, запомните, просто воровство».
А Борн потом должен был утешать оскорбленную девушку, уверять ее, что «пани не хотела вас обидеть». Едва буря утихала, Лиза столь же неожиданно и несправедливо набрасывалась на кухарку за какую-нибудь мелочь в расчетах: покажется ей, что кухарка пишет в счет больше масла, чем нужно для хозяйства, и, как накануне горничную, упрекает в воровстве. Опять слезы, и демонстративное молчание, и хлопанье дверьми — а Борн страдал и возмущался тем более, что, несмотря на вспышки мелочной бережливости, Лиза совершенно не умела обращаться с деньгами, которые он выдавал ей на хозяйство; они бесследно таяли у нее в руках непонятным и неуловимым образом, растекались все быстрее, и напрасны были всякие расспросы, дознания и проверки счетов. Борн привык просматривать счета регулярно каждый день, что не приносило в общем-то никакого результата, за исключением того, что Лиза оскорблялась и ощетинивалась против его «лавочничества» и чувствовала себя униженной не только тем, что муж контролировал и пересчитывал расходы, но — главное — тем, что он помечал проверенные счета своими инициалами: «ЯБ». Этот шифр, эти две круглые, гладкие буковки сделались до крайности противны Лизе, она возненавидела их до боли, до яростных слез.
«Сегодня ночью, — записала она как-то в свой дневник, — мне снилось, будто я совсем запуталась в этих буквах и будто они мохнатые, как пауки или мухи. Не знаю отчего, но мне просто дурно делается от этого «ЯБ».
Почему ей делалось дурно от невинных инициалов, неизвестно, но, сам факт, что вид их вызывал у ней дурноту, был весьма опасным признаком для будущности этого брака.
Через две недели Лиза занесла в дневник короткую, отрывистую фразу — удивительно, как она не поленилась ради этой голой, сухой констатации вытащить из тайника дневник и приготовиться к письму. Фраза звучала:
«У Борна растет живот».
3
Друзья и знакомые были буквально ошеломлены и озадачены, когда Борн, этот образцовый, красноречивый и многогранно деятельный патриот, этот основатель первого в Праге славянского торгового дома, этот борец за права своей нации, который некогда столь красиво и трогательно писал брату, что
Быть чешским патриотом вовсе не означает недооценивать, не признавать или ненавидеть в высшей степени одаренную, во многом гениальную немецкую нацию. Тот меня плохо знает, плохо понимает и даже оскорбляет, кто думает, будто я не уважаю немцев или, более того, их ненавижу. Мои интересы сталкиваются и скрещиваются с их интересами — но только здесь, на моей родине, и только тогда, когда они отказывают моему народу в том, что принадлежит ему по праву историческому и человеческому, когда они становятся на пути нашего культурного и общественного развития, словом, когда они нас угнетают и стремятся поглотить нас, подавить весом своей бесчисленности. Вот здесь, господа, но и только здесь, в этом единственном пункте, мы враги, и здесь мы должны защищаться, потому что тут решается вопрос самого нашего существования, нашей гражданской чести — и тут мы воюем с немцами, причем всеми видами оружия. А теперь скажите сами, разве основательное знание их собственной речи не есть важнейшее оружие? Как сможем мы противостоять немцам, отвечать им, полемизировать с ними, если не будем владеть их языком от азов, в совершенстве и бегло? Родной язык, милые мои, конечно, самый сладостный и любимый из всех языков мира, но выражать свои мысли только на нем — это не патриотизм, это леность и близорукость. Знание чужого языка никого еще не лишало национальности, не лишится ее и мой сынок, если он, играя, без труда, от колыбели выучит, кроме родного языка, еще и немецкий; тут вы уж будьте покойны, предоставьте эту заботу мне.
Прекрасные слова, горделивая речь настоящего мужчины, ничего не возразишь на столь ясные аргументы. И все-таки несколько странное впечатление производило, когда в патриотический салон Борна, в большую, сумрачную комнату, уставленную мягкой плюшевой мебелью с длинной бахромой, украшенную бронзой и фарфором, вазами и статуэтками, подносами и блюдами с Борновых складов, забредал маленький сын хозяина дома, серьезный, толстый, черноволосый по матери, и, испуганный множеством чужих дам и господ, перед которыми он вдруг очутился, их неумеренными выражениями восхищения и восторга, — бросался наутек и, вырываясь из рук, протягивавшихся к нему, чтобы погладить, потискать, привлечь к себе, звал на помощь няньку, которую величал тетей:
— Tante! Tante, Bubi hat Angst![31]
Но еще более странно прозвучал ответ мальчика, когда однажды — это произошло несколько позже — его спросили, понимает ли он по-чешски; ребенок, уже осмелев, составил такую не совсем правильную фразу:
— Я умею нет.
В чем же дело? Не перестарался ли Борн и, отдав сына учиться чужой речи, не сделал ли это настолько основательно, что не осталось уж и места для родного языка в сознании малыша? — Да нет, все было проще: Tante Annerl, малокровная, флегматичная девица, рекомендованная госпожой фон Шпехт, сделалась скорее компаньонкой жены Борна, чем няней его сына. Лиза часами болтала с ней — конечно, по-немецки — о платьях и вышивках, о стихах Ленау, которого склонная к меланхолии Аннерль обожала, сумев разбудить восхищение к нему и в Лизе, о спектаклях в немецком театре графа Ностица, куда Аннерль ходила в свободные дни, но где не бывали Борн с Лизой, так как они держали ложу во Временном театре, о Вене и о Париже, куда Аннерль ездила осенью, когда была еще компаньонкой безвременно почившей баронессы Поссингер (ах, какая была дама!); они вместе читали «Unterlialtungsblatt für die feine Damenwelt»[32], а маленький Миша, ползавший у их ног на четвереньках и строивший домики из кубиков, внимал журчанию их речей, этой мирной женской болтовне, и бормотал себе под нос что-нибудь вроде: Nu, was ist denn das? Putzi — mutzi. Halt! Das ist das alte Wächterhaus, mammerhaus. Pitz, puf! Sieht sie, wie schön gelb? Na so was! Alles ist aus[33].
Вечером, когда «танте Аннерль» укладывала его в постельку, Миша становился на коленочки и молился, повторяя за няней:
— Vater unser, der Du bist in dem Himmel, geheiligt werde Dein Name; zukomme uns Dein Reich, Dein Wille geschehe…[34]
Как же мог позволить Борн, почему не принял он мер против такого воспитания, безусловно неправильного с точки зрения чешского патриота? Ему, конечно, не нравилось, что «танте Аннерль» со столь преувеличенной ревностностью исполняет его желание, но, с другой стороны, он был рад, что Лиза, о непрерывных стычках которой с прислугой мы уже упоминали, так сошлась с венской няней. Он рассуждал: уволить Аннерль — к неприятностям с горничной и кухаркой добавятся неприятности с новой няней… Выписать другую няню из Вены — история повторится; взять чешку — Миша не научится немецкому языку. Трудное дело, безвыходное положение, когда у меня на ребенка не хватает времени, а мать неспособна, совершенно неспособна…
4
Много десятилетий спустя в семейном кругу потомков Борна сохранялись предания (да и в биографии Борна, вышедшей уже в нашем веке, к столетию со дня его рождения, упоминается об этом) о том, что салон на проспекте Королевы Элишки, уже после того как Валентина ушла от Борнов, стал блестящим средоточием художников и ученых, местом общения выдающихся мужей и жен чешского народа, по-буржуазному трезвой, скромной, как и подобало третьему сословию, и все же в высшей степени почтенной в своих благородных духовных устремлениях копией элегантных аристократических салонов. Нет ничего более ошибочного. Много воды утекло, прежде чем молодой композитор Антонин Дворжак сыграл в салоне Борна свои «Моравские дуэты» для сопрано и альта, аккомпанируя на рояле второй супруге Борна, прекрасной Гане, урожденной Ваховой, и ее сестре Бетуше; или прежде чем протоиерей Апраксин начал водить к Борну русских, приезжавших смотреть Прагу.