Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 41)

Он хотел продолжать, да вдруг сбился, потерял нить.

— Вот вам и железная дорога, — тихо заключил он; заметив краем глаза, что пани Толарова покушается положить ему на тарелку новую порцию торта, он проговорил, отворачиваясь от прельстительной тени, рисовавшейся в углублении ее декольте: — Спасибо, милостивая пани, разрешите мне не брать больше…

Доктор Легат был, казалось, доволен выступлением Мартина.

— Да, это так, это так, уважаемые дамы и господа. Мы превозносим развитие чешской крупной промышленности и транспорта, ожидаем, что это поможет в нашей национальной борьбе, но не видим оборотной стороны, то есть постепенного разорения средних слоев, обострения антагонизма между богачом и бедняком, уничтожения самого солидного и надежного большинства населения, самостоятельного экономически и здорового нравственно. Я не хочу этим сказать, что мы должны пойти выворачивать рельсы и рвать свои фабрики порохом, но я говорю — неправильно закрывать глаза на этот процесс и ждать, когда он захлестнет нас с головой. Взгляните на этого молодого человека. Был ли у нас в Чехии кто-нибудь более уважаем, более солиден, чем такой возчик? И вот — конец, все кончено, один машинист с помощью кочегара заменит сотни этих зажиточных и работящих хозяев, пустит их с сумой по миру и бросит их в стан революции.

— Ах, что вы, господи, ни за что! — возмущенно вскричал Мартин. — Этого, простите, уж никак не будет, мне и в голову, знаете ли, не придет ходить с сумой или делать революцию — это уж дудки!

Он осекся, но, встретив взгляд пани Валентины, которая усиленно кивала ему, подбадривая живой мимикой глаз и губ, словно внушала ему не бояться да показать коготки этому противному болтуну, — приободрился и заговорил в стиле богословских диспутов — спокойным, ровным голосом образованного человека, каким — он слышал — говорил Борн:

— Железная дорога — вот причина, causa physica, которая, однако, сама имеет свою причину в изобретении паровой машины, но об этом не будем говорить. Как причина сама по себе, causa per se, causa efficiens, железная дорога имеет несколько… несколько… — Он не мог вспомнить чешского слова и с отчаянием обернулся к Шарлиху, шепнув ему: — Wirkungen.

— Воздействий, — подсказал тот, довольно усмехаясь.

— Ну да, воздействий, — продолжал Недобыл. — Стало быть, железная дорога как causa efficiens, или, скорее, instrumentalis, имеет несколько благоприятных и неблагоприятных воздействий…

Такое заявление вызвало всеобщее замешательство — выразительное лицо пани Валентины буквально распалось на части от изумления. Шарлих положил свою полную прелатскую руку Мартину на плечо:

— Не забывайте, господа, Недобыл — человек образованный, он учился в латинской гимназии. Ну, продолжай, Недобылка. Насколько я понимаю, сам ты стал жертвой неблагоприятного воздействия этой causa instrumentalis, не так ли?

— Временно, — ответил Недобыл, подавляя неприятную мысль, что выставил себя в смешном виде. — Но я не поддамся.

Вошла молоденькая служанка с зажженной лампой, вставила ее в кольцо бронзовой люстры под сиреневым абажуром.

— Добрый вечер, — произнес Смолик, когда девушка выкрутила фитиль, и все, кроме Легата, отозвались:

— Добрый вечер.

— Пожалуйста, господа, скажите, — тотчас заговорил Недобыл, опасаясь, как бы его не забыли, не оттеснили этой интермедией, — вы ведь лучше меня знаете: не слыхали вы, когда будут ломать пражские стены?

Борн, обменявшись вопросительным взглядом с Легатом, ответил, что ничего подобного не слыхал.

— А почему вы интересуетесь, пан Недобыл?

— Потому что от этого зависит вся моя жизнь. — И Мартин рассказал о своих заботах вежливо слушающей его компании.

Несколько месяцев тому назад он купил «громадный лоскут земли», по его выражению — участок за Новыми воротами, под Жижковым холмом, возле венского тракта. Надеялся, что пражские стены снесут, как их сносят в Вене, и что земля в тех местах поднимается в цене. Однако месяцы проходят, а о сносе стен ни слуху ни духу, и отец донимает Мартина горькими попреками за то, что тот выбросил его деньги на пустую спекуляцию. А так как эта спекуляция не имела успеха, то отец и слышать не желает о следующем замысле Мартина — закрыть рокицанское дело, переселиться в Прагу и завести тут на новый манер экспедиторскую контору. Да что поделаешь, цена на землю не только не растет, но даже значительно упала — говорят, из-за этого злополучного польского бунта, хотя один бог ведает, какое отношение имеет восстание в конгрессистской Польше к ценам на нашу землю, никто этого объяснить не может; верно одно, что цены упали.

— Это верно, упали, — подтвердил Смолик, который после неприятного разговора о детях, работающих у него на фабрике, все время молчал и только громко сопел. — Это мне доподлинно известно, потому что я покупаю участки у нас за Смиховом, на Попелках. Такой я, изволите видеть, изверг и злодей, что хочу построить для своих рабочих бараки, чтоб у них хоть крыша крепкая над головой была. — Тут он метнул на доктора Легата пронзительно-враждебный взгляд. — А почем вы платили за сажень, пан Недобыл?

— По шесть с половиной, — расстроенно вздыхая, проговорил Мартин, хотя был совершенно счастлив, что к нему обращаются «пан Недобыл» и разговаривают с ним о делах, словно он им ровня. — А как раз сейчас по соседству со мной предлагают поле по шесть гульденов за сажень. Как узнал об этом батюшка, так его чуть кондрат не хватил, доселе как следует не опамятовался.

Борн встал, подошел к шкафчику, открыл — в глубине запестрели полосатые коробки, потемневшие серебряные подносы и корзиночки; вынув бутылку, Борн вернулся к столу.

— Могу ли я спросить, какую сумму вложили вы в землю? — осведомился он, откупоривая бутылку.

— Тридцать тысяч, — удрученно ответил Мартин, побаивавшийся, что эти могущественные представители торговли, промышленности и банковского капитала посмеются над столь ничтожной суммой.

Но произошло совсем неожиданное. Пани Валентина прямо ахнула:

— Боже мой, да вы богач, на что же вам еще жаловаться? Еник, что скажете?

— Я вам посоветую, — отозвался Борн, ставя на стол маленькие рюмочки граненого стекла, — без колебаний прикупайте соседнюю землю.

— Но у меня нет больше денег! — возразил Мартин.

— Вы можете взять ипотеку, — сказал Борн. — Прага вырастет, обязательно вырастет, она уже теперь перерастает свои стены, а когда они падут…

— А падут? — перебил его Мартин.

— Непременно, — проговорил Борн, разливая по рюмочкам бесцветную жидкость. — Не знаю когда, но нет сомнения, что падут они еще при нашей жизни. — Он поднял свою рюмку. — Я достал бутылку настоящей, не поддельной, русской водки, друзья, и поднимаю этот тост за то, чтобы Прага как можно скорее восстала из праха и пепла, чтоб распростерла она по окрестным холмам шлейф своих царственных одежд, чтоб зазвенела в ней наша родная речь, как звенят колокола, напоминая нам славное прошлое. И еще мне хочется, чтобы Прага прижала к своей каменной груди как можно больше таких людей, как наш новый друг Мартин Недобыл, этот юный герой, который еще в то время, когда все мы пребывали в позорной пассивности, поднял героическую и самоотверженную борьбу против наших угнетателей и который теперь, как вы слышите, вновь собирается с силами, дабы трудиться на пользу отечества. Ибо его конфликт с отцом, о коем он нам поведал, есть положительное проявление благородного единоборства нового против старого, современного против отжившего. Его здоровье!

Вне себя от счастья, ничего не видя, так как глаза его застлали слезы умиления и благодарности, и в эту минуту убежденный в истине Борновых слов о своем подвижничестве, Мартин вслепую протянул рюмку навстречу другим, вплывавшим в искаженное поле его зрения; проглотив содержимое рюмки и перетерпев огненный ожог, опаливший его желудок, не приученный к крепким напиткам, Мартин ощутил в себе отвагу и силу, которую ничто не может сломить. А эти превосходные, удачливые, симпатичные люди, среди которых он очутился благодаря случайной встрече с Шарлихом, и после Борнова тоста не перестали выказывать ему свое расположение, не перестали интересоваться им, упоенным своею победною славой. Тот самый помятый фабрикант-деревенщина, у которого на фабрике работают малые дети, высказался в том радостном и для Мартина благоприятном смысле, что до сих пор он, фабрикант, пользовался услугами карлинского экспедитора Иерузалема, чистокровного немца и к тому же еврея, и что это давно ему не по душе; вот кабы в Праге появилась чешская экспедиторская фирма, скажем, того же Недобыла, он, фабрикант, рад был бы попробовать вести дело с ним; зачем совать врагу честные чешские денежки?

И даже несимпатичный доктор Легат вставил свое слово — что касается ипотеки, о которой упомянул Борн, то нет ничего легче. Если пан Недобыл послушает совета Борна и если пан Недобыл доверяет Чешской сберегательной кассе, — тут доктор Легат неприятно усмехнулся, — то пусть пан Недобыл принесет свою купчую, и он, доктор Легат, посмотрит, что можно сделать.

Тем временем пани Валентине удалось подсунуть Мартину еще кусочек каштанового торта.

— Вы ничего не едите, совсем ни крошки, или не вкусно? И послушайте меня, сделайте, как советует пан Борн, он-то знает что говорит! Я нынче сплю спокойно, а год назад от забот уснуть не могла — и этим обязана только ему! Он посоветовал мне вложить деньги в акции Пльзеньской дороги, я послушалась — и что же? Только открылось движение по дороге, акции стали подниматься, и до сих пор все поднимаются, и я не только что не дрожу за свои деньги, потому как солидное предприятие эта дорога — но я, не шевельнув пальцем, стала богаче на тридцать процентов! — Валентина вдруг осеклась, испуганно положила ладонь на губы. — Ах, что же это я, вот ведь пришло на ум! Пльзеньская дорога — не та ли это самая, на которую вы только что жаловались, что она вам повредила?