Смешит меня таинственная ложь
моих же чувств: душа как бы объята
поверием, что это все когда‐то
уж было раз: вопрос внезапный ваш
и мой ответ; мерцанье медных чаш
на полке той; худые ваши плечи
и лоск на лбу высоком, за окном —
зеркальный мрак; мечтательные свечи
и крест теней на столике резном;
блестящие дубовые листочки
на ручках кресла выпуклых, и точки
огнистые, дрожащие в глазах,
знакомых мне…
Пустое… Лучше мне бы
порассказали вы: в каких морях
маячили, ночное меря небо?
Что видели? Где сердце и следы
упорных ног оставили, давно ли
скитаетесь?
Да что ж, по Божьей воле,
семнадцать лет… Эй, друг, дай мне воды,
во мне горит твое сухое тесто.
(не оглядываясь, из другого конца комнаты)
Воды? Воды? Вот чудо‐то… Сейчас.
Семнадцать лет! Успела бы невеста
за это время вырасти для вас
на родине… Но, верно, вы женаты?
Нет. Я оставил в Старфильде родном
лишь мать, отца и братьев двух…
(приносит и ставит воду перед Разбойником)
Вином
вы лучше бы запили…
Шут пузатый!
Куда ж ты прешь? Куда ж ты ставишь, пес?
Не я просил, – а дурень мне принес!
Ведь я не роза и не рыба… Что же
ты смотришь так?
Но ваши голоса
так жутко, так причудливо похожи!
Похожи?..
Да: как морось и роса,
заря и зарево, слепая злоба
и слепота любви; и хриплы оба:
один – от бочек выпитых, другой —
простите мне, о гость мой дорогой, —
от тайной грусти позднего возврата…
(обращаясь к Проезжему)
Как звать тебя?
Мне, право, странно…
Нет,
ответь!..
Извольте: Эрик Фаэрнэт.
Ты, Эрик, ты? Не помнишь, что ли, брата?
Робéрта?
Господи, не может быть!..
Не может быть? Пустое восклицанье!..
О милый брат, меня воспоминанье
застывшее заставило забыть,
что должен был твой облик измениться…
Скорей скажи мне: все ли живы?
Все…
Благодарю вас, дни и ночи!.. Мнится,
уж вижу я – на светлой полосе
родной зари – чернеющую крышу
родного дома; мнится мне, уж слышу
