Впрочем, первый обвинитель Н.М. Волковысский не поверил в позднее раскаяние подсудимого. Для него Позднышев как был, так и остался циником, не умеющим понять женскую душу и даже не подозревающим об ее существовании. В течение всего брака Позднышев сознавал невозможность такой жизни и считал, что она должна привести к самоубийству или убийству. Однако он счел возможным покуситься только на чужую, но никак не на свою жизнь. Ссылки на влияние среды неосновательны ввиду того, что из той же среды Толстой взял других героев, умевших глубоко и нежно любить.
Вдохновенная, прекрасная по форме и значительная по содержанию речь второго защитника Ю.А. Айхенвальда была, в сущности, направлена не против обоих Позднышевых. Это был обвинительный приговор самому Толстому, «совершившему грех против божества любви, против божества музы и против женщины-матери». Толстовский Позднышев не знал настоящей любви и поэтому не мог испытать и настоящей ревности. В нем не могла жить та страсть, которая толкнула Отелло на убийство и на самоубийство. Позднышев не только не покончил с собой после совершенного им преступления, но мечтал о том, чтобы после суда уехать к себе в деревню и «жить в маленьком домике». В нем не было благородства истинной страсти.
Защитник Е.А. Фальковский произнес горячую речь против современной морали, принижающей женщину до роли орудия наслаждения и делающей ее частной собственностью мужчины. Такой взгляд на женщину и породил психологию Позднышева и толкнул его на преступление, которое следует рассматривать как типичное убийство из ревности, когда собственник вступается за свои нарушенные права. Вторым защитником из публики выступил журналист Гриф.
Председатель суда М.П. Кадиш и эксперт проф. С.К. Гогель произнесли несколько кратких, но содержательных слов, разъяснивших публике ее роль как общественных судей. Большинством 86 против 29 голосов Позднышеву был вынесен обвинительный приговор. Перед началом суда г-жи В. Шор и М. Шапиро-Боярская талантливо исполнили «Крейцерову сонату» Бетховена.
Р.Т.
С. 139. Мне было невступно шестнадцать лет… – Слегка измененная цитата из «Крейцеровой сонаты»: «Началось это тогда, когда мне было невступно 16 лет» (Толстой Л.Н. Полное собр. соч.: В 90 т. / Под общей ред. В.Г. Черткова. Серия первая. Произведения. М., 1936. Т. 27. С. 17).
С. 140. Помню тот вечер, когда мы с ней ездили на лодке и я любовался ее стройной фигуркой, обтянутой джерсэ. – «В один вечер, после того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете, ворочались домой, и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил, что это она» (Там же. С. 21).
С. 143. …я убил ее пятого октября кривым дамасским кинжалом? – Еще одна колоритная деталь из повести Толстого: «взял кривой дамасский кинжал, ни разу не употреблявшийся и страшно острый» (Там же. С. 71).
РУСАЛКА. Заключительная сцена к пушкинской «Русалке». – Впервые: Новый журнал. 1942. № 2. С. 181–184.
После переезда в мае 1940 г. из Франции в США Набоков в Нью-Йорке обдумывал идею продолжения «Дара», посвященного жизни Федора Годунова-Чердынцева и Зины Мерц в Париже (дневниковая запись Набокова от 11 ноября 1964 г.: Бабиков А. Прочтение Набокова. Изыскания и материалы. С. 341). Действие второй части романа переносится из Берлина в предвоенный Париж, затем на юг Франции и вновь в Париж. В набросках нескольких глав второй части Федор признается Кончееву: «Меня всегда мучил оборванный хвост “Русалки”, это повисшее в воздухе, опереточное восклицание: “Откуда ты, прекрасное дитя <?>”. <…> Я продолжил и закончил, чтобы отделаться от этого раздражения» (цит. по: Набоков В. Дар. Часть II. И «Русалка» // Там же. С. 387). Как отметила еще Н. Берберова в мемуарной книге «Курсив мой» (первое издание на русском языке – 1972), образ Кончеева в «Даре» построен во многом из черт В.Ф. Ходасевича, который в своем «Романсе» (1924) развил и закончил пушкинский набросок «В голубом эфира поле…» (опубликовано: Россия. 1924. № 2 (11), с. 147, с примечанием: «Окончание пушкинского наброска. Первые пять стихов написаны Пушкиным в 1822 году»). В. Ходасевич и В. Брюсов, предпринимавшие попытки окончить пушкинский текст, упоминаются в черновиках продолжения «Дара». Во второй главе «Дара» Набоков приводит свое завершение пушкинского наброска «О нет, мне жизнь не надоела…» (1827–1836) с многообещающей последней строчкой «Кой-чем я сам еще займусь». Эта тема подхватывается во второй части «Дара», по замыслу которой овдовевший Федор (Зина погибла, попав под автобус) должен был в Париже читать свое завершение «Русалки» Кончееву. Таким образом, это чтение явилось бы во второй части «Дара» своего рода ответом на вопрос Кончеева в его «беседе» с Федором о русской литературе в первой главе романа: «Но мы перешли в первый ряд. Разве там вы не найдете слабостей? “Русалка” – —», на что Федор отзывается кратко и категорично: «Не трогайте Пушкина: это золотой фонд нашей литературы» (Набоков В. Дар. С. 107).
Что для завершения из всех незавершенных пушкинских произведений Набоков избрал «Русалку», тоже говорит о влиянии Ходасевича, которого Набоков в эссе «О Ходасевиче» назвал «Крупнейшим поэтом нашего времени, литературным потомком Пушкина по тютчевской линии» (Сирин В. О Ходасевиче // Современные записки. 1939. Кн. 69. С. 263). 9 июня 1939 г., незадолго до его смерти (Ходасевич, с которым Набоков встречался в Париже в последний год его жизни, умер 14 июня 1939 г.), Набоков писал жене из Лондона: «Сегодня был разбужен необыкновенно живым сном: входит Ильюша (И.И. Фондаминский. – А.Б.) (кажется, он) и говорит, что по телефону сообщили, что Ходасевич “окончил земное существование” – буквально» (ПКВ, 371). Представляется, что именно смерть поэта, которого Набоков ставил необыкновенно высоко, вновь обратила его к образу Кончеева и, возможно, послужила толчком к обдумыванию второй части «Дара».
Ходасевич не раз писал о пушкинском замысле «Русалки». В 1924 г. он опубликовал в «Современных записках» статью «“Русалка”. Предположения и факты» (кн. 20. С. 302–354), еще раньше выступил с докладом «Почему Пушкин написал “Русалку”» на вечере «Клуба писателей» в берлинском кафе «Леон» (<Объявление> «Клуб писателей» // Руль. 1923. 7 октября. С. 6), в котором в то время бывал Набоков. Как известно, Ходасевич подвергся жесткой критике за попытку биографического истолкования «Русалки» в своей работе «Поэтическое хозяйство Пушкина» (см.: Сурат И. Пушкинист Владислав Ходасевич. М., 1994. С. 54–58) и впоследствии исключил статью о «Русалке» из итоговой книги «О Пушкине» (1937), однако нет оснований считать, что он переменил свое мнение о том, как пьеса Пушкина должна была завершаться: «У русалки <…> есть готовый план мести. Каков он в точности, мы не знаем, так как пьеса обрывается на первом моменте встречи князя с русалочкой. Но несомненно, что дальнейшее течение драмы должно было содержать осуществление этого плана. <…> Еще не зная, возгорится ли снова любовь к ней в сердце князя, она готовится возбудить эту любовь своей притворной любовью. <…> наше предположение о возобновляющейся любви князя как о предмете дальнейшей драмы дополняется: эта любовь должна была стать орудием мести в руках русалки. Как именно развернулся бы далее сюжет “Русалки” и чем бы закончился – сказать нельзя. Ясно одно: эта любовь к мстящему призраку, “холодной и могучей” русалке должна была привести князя к гибели. “Русалка” должна была стать одной из самых мрачных страниц в творчестве Пушкина» (Ходасевич В. Поэтическое хозяйство Пушкина. Л.: Мысль, 1924. С. 151. Курсив мой). Эта трактовка «Русалки» отражается не только в замысле Набокова по продолжению пушкинского произведения, но и в замысле продолжения самого «Дара», в котором любовь стоящего на грани самоубийства Федора (названного князем) к Зине возобновляется после ее смерти с новой силой.
В XIX в. было предложено несколько вариантов окончания пушкинской «Русалки». С.А. Фомичев в статье о набоковском продолжении «Русалки» приводит следующие. А.Ф. Вельтман в конце 30‐х гг. переложил стихами сцену встречи князя с русалочкой и составил план еще нескольких сцен. С 1856 г. ставилась опера А.С. Даргомыжского, в финале которой мельник сталкивает князя в воду и русалки влекут его к ногам своей повелительницы. В 1866 г. А. Крутогоров опубликовал окончание «Русалки», в котором русалки также уносили князя на дно Днепра, а затем, после проведенной с русалкой ночи, он возвращался домой, где умирал от тоски по прежней возлюбленной. В 1877 г. свое окончание предложил А.Ф. Богданов (под инициалами «И. О. П.», что расшифровано как «Исполнитель обязанностей Пушкина»), а в 1897 г. вышло окончание, выданное за подлинный пушкинский текст, якобы записанный со слов поэта, – на самом же деле фальсификация Д.П. Зуева, варьирующая интерпретации Богданова и Крутогорова (см.: Фомичев С.А. Набоков – соавтор Пушкина (Заключительная сцена «Русалки») // А.С. Пушкин и В.В. Набоков. Сборник докладов международной конференции 15–18 апреля 1999 г. СПб.: Дорн, 1999. С. 211–212).
В письме к американскому критику и писателю Э. Уилсону (соавтору Набокова по английскому переводу «Моцарта и Сальери» Пушкина), предложившему другой, по его мнению, более подходящий к пушкинскому замыслу финал «Русалки» (встретившись с днепровской царицей, князь сходит с ума), Набоков категорично заявил: «Экономный Пушкин никогда бы не сделал безумными двух персонажей – старого мельника и князя. Окончание, которое я сочинил, идеально соответствует обычным концовкам всех легенд и русских сказок о русалках и феях, – смотри, к примеру, “Русалку” Лермонтова или поэму “Русалка” А.К. Толстого и т. п. Пушкин никогда не ломал скелета традиции, он просто перераспределял его внутренние части – с менее эффектными, но более жизнеспособными результатами» (Dear Bunny – Dear Volodya. The Nabokov – Wilson Letters, 1940–1971 / Ed. by S. Karlinsky. Berkeley et al.: University of California Press, 2001. P. 73. Письмо от 16 июня 1942 г. Перевод мой). К этому остается добавить, что избранный Набоковым вариант развязки близок ранней шутливой «Русалке» (1819) Пушкина, которая завершается так: «…Монаха не нашли нигде, / И только бороду седую / Мальчишки видели в воде» (Пушкин. А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 1. С. 322). В «Поэтическом хозяйстве Пушкина» Ходасевич заметил, что «Русалка» «должна была стать трагедией возобновившейся любви к мертвой», что подтверждается, по его мнению, и наброском Пушкина «Как счастлив я, когда могу покинуть…» (1826), в котором герой «рад оставить жизнь» ради любви и ласк русалки (Там же. Т. 5. С. 478). Сценой на днепровском дне завершался и фильм В. Гончарова «Русалка. Народная драма в 6 сценах с апофеозом» (1910): князь возлежит у ног сидящей на троне русалки-царицы (см.: Великий кинемо. Каталог сохранившихся игровых фильмов России. 1908–1919 / Сост. В. Иванова и др. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 68–69).
