ты умереть желаешь?
Дай мне яду.
Ты шутишь?
Там, вон там, в стене, на полке,
за черной занавеской, – знаю, знаю, —
стоят, блестят наполненные склянки,
как разноцветные оконца – в вечность…
…Иль в пустоту. Но стой, Эдмонд, послушай, —
кого‐нибудь ведь любишь ты на свете?
Иль, может быть, любовью ты обманут?
Ах, Гонвил, знаешь сам!.. Друзья мои
дивятся все и надо мной смеются,
как, может быть, цветущие каштаны
над траурным смеются кипарисом.
Но в будущем… Как знать? На перекрестке…
нечаянно… Есть у тебя приятель —
поэт: пусть скажет он тебе, как сладко
над женщиной задумчивой склоняться,
мечтать, лежать с ней рядом, – где‐нибудь
в Венеции, когда в ночное небо
скользит канал серебряною рябью
и, осторожно, черный гриф гондолы
проходит по лицу луны…
Да, – правда,
в Италии бывал ты, и оттуда
привез —
– жену…
Нет, – сказочные смерти,
играющие в полых самоцветах…
Я, Гонвил, жду… Но что же ты так смотришь,
гигантский лоб наморщив? Гонвил, – жду я,
ответь же мне! Скорее!
Вот беспечный!
Ведь до того, как друга отравлять,
мне нужно взвесить кое‐что, – не правда ль?
Но мы ведь выше дружбы – и одно
с тобою чтим: стремленье голой мысли…
А! Просветлел… Ну что же?
Хорошо,
согласен я, согласен… Но поставлю
условие: ты должен будешь выпить
вот здесь, при мне. Хочу я росчерк смерти
заметить на твоем лице. Сам знаешь,
каков твой друг: он, как пытливый Плиний,
смотреть бы мог в разорванную язву
Везувия, пока бы, вытекая,
гной огненный шипел и наступал…
Изволь… Но только…
Или ты боишься,
что свяжут смерть твою со смертью… Стеллы?
Нет, – о тебе я думал. Вот что! Дай мне
чернил, бумаги. Проще будет.
(Пишет.)
Слышишь,
перо скрипит, как будто по листу
гуляет смерть костлявая…
Однако!
Ты весел…
Да… Ведь я свою свободу
подписываю… Вот… Я кончил. Гонвил,
прочти.
(читает про себя)
«Я умираю – яд – сам взял —
сам выпил…» Так.
Теперь давай; готов я…
