Владимир Мухин – Внезапный выброс (страница 35)

Вернувшись уже на подножный, Гришанов вдруг вспомнил, что не попробовал связаться с пострадавшими с того места, на котором он только что был. Снова карабкаться вверх по «печи» не хотелось. «Скажу: запрашивал, но ответа не последовало». Оправдывая задуманную неправду, попытался успокоить себя: «Это не обман. Вызов делали. Десять минут назад. Пусть не из этой, восстающей, а от «падающей печи», но какая разница — расстояние между ними небольшое, каких-нибудь семнадцать метров». А разница, оказывается, была: между этими двумя «печами» как раз и находился тот стык, который не успели соединить монтажники.

На ложь Гришанов не решился. Он сам жестко наказывал подчиненных за одно лишь намерение солгать. В оперативной обстановке не только умышленный обман — малейшая неточность информации могла привести к непоправимому.

Гришанов взял у Кособокина пику отбойного молотка и торопливо нырнул в «печь», словно опасался: если промедлить несколько секунд — респираторщики догадаются о том, что он намеревался только что сделать, ленясь лишний раз подняться на откаточный штрек.

Опираясь широко расставленными ногами на крепь, Гришанов нащупал шестидюймовый став, замахнулся, чтобы сделать удар, но потерял равновесие и чуть не сорвался. Обругав себя за оплошность, вылез на откаточный, расположился поудобнее и начал бить по трубе. «Бам-м-м… бам-м-м…» — запела трубная сталь. Пропела и умолкла. Наступила тишина. Выждав две-три минуты, Гришанов снова взметнул над головой било, готовясь обрушить его на певучее тело трубы, но труба отозвалась, подала голос раньше. «Бам-м-м… бам-м-м… бам-м-м…» — полились протяжные звуки, напоминавшие далекий набат.

«Не Кавунок ли сигналит от «падающей печи?»

Сложив рупором ладони, Гришанов крикнул вниз, на подножный:

— Запросите по шахтофону Кавунка: он только что не сигналил? — И сам себе ответил: «Нет, не Кавунок. Вообще не горноспасатели. У наших почерк иной».

За первыми, сравнительно частыми сигналами, означавшими: «Внимание, внимание! Мы слышим вас. Отвечаем…», последовали четыре удара с интервалами в одну-две секунды; после четвертьминутной паузы — еще пять ударов с интервалами в пять — семь секунд. Гришанов продублировал сигналы, прося тем самым подтвердить, что приняты они правильно, и ему повторили: «Внимание, внимание! Нас четверо. Имеем пятьдесят метров свободного пространства».

Отстучав: «Я вас понял», Гришанов, сноровисто переставляя ноги со стойки на стойку, стремительно спустился на подножный. Ему хотелось крикнуть: «Отозвались. Их четверо! Пятьдесят метров штрека свободны!», броситься к телефону, немедленно передать эту весть на командный пункт. Но он вспомнил насмешливые слова Тригунова: «Угомоните восторги», повторяемые им всякий раз, когда при удаче кем-нибудь из подчиненных овладевала суетливая радость, и сразу взял себя в руки. Проходя мимо респираторщиков, Гришанов деловито сказал как о само собой разумеющемся:

— Отозвались. Четверо.

И доклад командиру отряда начал не с кульминации, а по порядку, с выпуска и уборки угля. Выслушав его, Тригунов долго молчал. «Угомоняет восторги», — усмехнулся Гришанов. Когда Тригунов заговорил, его голос был таким же, как всегда, — ровным и твердым.

— Форсируйте проходку. Связь — через три часа.

Сразу, как только Тригунов начал разговор с Гришановым, Колыбенко, опираясь на подлокотники кресла, рывком подался вперед. Но жесты, мимика, тон Тригунова были такими же, к каким за эти трое суток Колыбенко уже успел привыкнуть, а несколько оброненных Тригуновым горняцких терминов также ничего не проясняли. Стало необычным лишь лицо. Еще минуту назад выражавшее суровую озабоченность и усталость, пропитавшую, казалось, каждую его клеточку, оно преобразилось, стало праздничным. Морщины, испещрявшие лоб, заостренные скулы, твердый подбородок — все-все как-то потеплело, мягче сделалось и излучало радость. Колыбенко тоже охватила еще неясная, как предчувствие, радость. Едва дождавшись, когда Тригунов положит трубку, Колыбенко придвинулся к нему еще ближе. «Да говорите же вы скорее!» — кричала его изболевшаяся за эти дни душа.

Тригунов обстоятельно передал разговор с Гришановым. Долголетние наблюдения убедили его: краткий и оттого обычно суховатый пересказ любого события, каким бы желанным и исчерпывающим он ни был, всегда мало убедителен. Но достаточно о том же событии рассказать поподробнее, задерживаясь на малозначительных, порой совершенно ненужных деталях, и вам с благодарностью поверят — сразу и безоговорочно. Шутя, Тригунов это психологическое явление объяснял тем, что короткая весть слишком быстро проходит по извилинам мозга и не успевает впитаться, осесть в них.

Выслушав его, Колыбенко несколько секунд сидел неподвижно. Затем шустро, по-мальчишечьи выскочил из-за стола и засновал из угла в угол. Немного выждав, Тригунов снял и, ничего не говоря, протянул ему телефонную трубку.

— Да, да, — спохватился Колыбенко и уже своим обычным голосом сказал телефонистке:

— Вызывайте: председателя правительственной комиссии; секретаря обкома; министров угля Союза и республики, генерального директора объединения Килёва. — Нажал клапан громкоговорящей связи: — Глоткова.

Когда Колыбенко освободился, Тригунов пригласил его к рабочему эскизу. На нем отражались все изменения, происходившие на аварийном участке, и для руководителя работ по ликвидации аварии и руководителя горноспасательными работами этот лист ватманской бумаги значил не меньше, чем оперативная карта для армейского командира, осуществляющего сложную боевую операцию. Карандаш Тригунова задержался на только что набросанной им таблице. В ней он подчеркнул — сколько метров пройдено и сколько еще надо пройти подножного, длину свободного тупика откаточного штрека и еще несколько важных чисел. Колыбенко сразу оценил предусмотрительность Тригунова: цифрами, подготовленными им, непременно поинтересуется каждый, с кем ему предстоял разговор.

— Спасибо, Роман Сергеич, — искренно поблагодарил он командира отряда, все больше и больше проникаясь к нему уважением за его опытность, глубокие знания своего дела, доброжелательность, расчетливую смелость.

Потом несколько раз подряд Колыбенко повторял и повторял по телефонам сообщение, суть которого сводилась к одному: «Отозвались!» «Товарищ заместитель председателя Совета Министров, докладывает главный инженер «Первомайской». — Колыбенко старался сохранить четкость дикции. — Сегодня в девять двадцать на запрос горноспасателей отозвались четверо пострадавших, застигнутых в опережении откаточного штрека…» «Товарищ министр, отозвались пострадавшие, застигнутые…». «Товарищ секретарь обкома, отозвались…»

Тригунов ограничился шифрограммой, переданной узлом связи отряда в штаб горноспасательных частей области. Представители райисполкома, горкома партии, теркома профсоюза, облпрофсовета, горного надзора, производственного объединения, Министерства угольной промышленности, административных органов и других организаций, круглосуточно дежурившие на «Первомайке», уведомленные Глотковым, тут же бросились к телефонам. По всем каналам, ведущим от коммутатора шахты на квартиры и в кабинеты ее руководителей, в район, в область, в Киев и в Москву слово «отозвались» было передано сотни раз. И через каких-нибудь полчаса после того, как его, это слово, впервые произнес Гришанов, — на все лады оно уже повторялось и горняками «Первомайской», и жителями ее поселка.

Участки и службы шахты, кроме «Гарного», продолжали добывать уголь, проходить, поддерживать и ликвидировать выработки, прокладывать рудничные пути, откачивать воду, производили взрывные и сварочные работы и выполняли десятки других неотложных, больших и малых дел. У них возросли задания (надо погашать долг «Гарного») и увеличились трудности (все внимание руководства сосредоточено на аварийном участке). К самым пугающим последствиям аварии поверхностный наблюдатель, не знающий шахтеров, отнес бы полную утрату ими интереса к содержанию и результатам своего труда. «Обратите внимание, — сказал бы такой наблюдатель, — они перестали разговаривать между собой о добытых тоннах, пройденных метрах, хотя именно эти тонны и метры и стоят им порой нечеловеческих усилий; не жалуются на нехватку металлокрепи и порожняка, порчу механизмов, неустойчивость кровли, газо- и водообильность, хотя одни из этих помех все еще не устранены, а другие продолжают нарастать. Отсюда следует…»

Но ничего из этого не следовало. Невыполнение своего долга шахтеры считали бы предательством товарищей, оставшихся на боевом посту, с которого вот уже третьи сутки их не мог снять никакой разводящий. Комбайнеры, забойщики, проходчики, крепильщики делали свое обычное дело. На доске показателей каждое утро появлялись результаты их работы, имена передовиков, только огромный, торжественно оформленный стенд уж не привлекал к себе прежнего внимания горняков. Оно было сосредоточено на судьбах Комарникова, Чепеля, Ляскуна, Мануковой, Жура, Тихоничкина, Хомуткова. В автобусах по пути на шахту, в нарядной и в бане, в клети и в подземном трамвае, в забое и на коротком отдыхе — всюду и те, кто хорошо знал их, и те, кто впервые услышал эти фамилии, говорили только о них.