Владимир Мухин – Внезапный выброс (страница 3)
Послышался частый стук каблуков.
— Марина, — уверенно сказал Комарников и навел на нее прожектор светильника.
Манукова зажмурилась, приостановилась. На ней — зеленый, с застежкой «молния» комбинезон, перехваченный в талии широким ремнем, белая, с красной полосой по окружности каска, резиновые сапоги с отвернутыми, подбитыми зеленой байкой голенищами. И тем не менее наряд этот как бы подчеркивал ее красоту.
— А, повелительница ветров! — приветствуя Марину, поднял руку Егор Филиппович.
— Здравствуйте! — нараспев отозвалась Манукова.
Ее певучий голос, улыбка, ямочки на щеках и подбородке — вся она, такая ладная, легкая, сильная, излучала счастье. «Была бы такой и наша Люба», — с тайной завистью вздохнул Егор Филиппович и испугался, что это его затаенное желание каким-то образом станет известно дочери и, чего доброго, наведет ее на мысль, что она обделана судьбой, и тогда она почувствует себя несчастной. «Чертовщина какая-то!» — тряхнул головой Егор Филиппович и нахохлился.
Не дала Любе природа жажды жизни, обделила способностью вспыхивать, загораться. Купят ей, бывало, игрушку — не обрадуется. Дадут — будет играть, заберут — и не вспомнит о ней. Сказали: «Пойдешь в детский садик» — кивнула головкой: «Хоёшо». Говорили ей, уже школьнице: «Надо готовить уроки» — готовила. Поехала в пионерский лагерь на море — ни тебе восторгов, ни разочарований. Перед окончанием школы Егор Филиппович спросил: «Кем, дочка, стать хочешь?» Пожала плечами: «Не знаю…» — «Может, в медицинский пойдешь?» — «Пойду».
Поступила, закончила, получила назначение — будто бы ничего такого в ее жизни и не произошло. Все буднично, обычно, без праздника в душе, от которого и окружающим хорошо.
После Егор Филиппович жалел, что подтолкнул ее стать медиком. Глядя на нее, часто думал: «Быть врачом человеку, не влюбленному в свое дело, — сущая трагедия. И для того, кто занимается этим делом, и особенно для тех, кто обращается к нему за советом или за помощью…»
Люба врачевала. Ее не хвалили, но и не жаловались на нее. Со временем прилип к ней парень один. Предложение сделал. Она — к матери: «Мама, что ему ответить?» «Любонька, — залилась слезами Полина Дмитриевна, — сама-то ты как думаешь? Нравится он тебе?» Смутилась: «Вроде ничего…»
Прикинула Полина Дмитриевна: девке за четверть века перевалило. Других претендентов в женихи нет. Останется одна — совсем нюни распустит. А парень вроде и вправду ничего, душевный. И посоветовала: «Выходи».
Вышла. Живут. Внучку подарили.
Егор Филиппович однажды тайком от своей Дмитриевны к видному профессору на частный прием отправился. Рассказал все, как было и есть. Выслушал профессор, спрашивает: «Водочку попивали?» «Было дело… Грешен…» «Недодали вы ей жизненных сил, — сказал профессор. — Алкоголь у вас эти силы отнял».
С той поры и поселилась в груди Егора Филипповича тупая сосущая боль.
— Что с вами? — встревожилась Марина, заметив отчужденность Комарникова.
— На тебя, повелительница ветров, загляделся, — отшутился Егор Филиппович. — Уж больно ты сегодня праздничная!
Марина и в самом деле выглядела необычно. Сразу, как проснулась, вспомнила вечеринку, сильные и такие осторожные руки Павла, его прерывистую речь, каждое слово которой она воспринимала как откровение. Марина закрыла глаза, стараясь вызвать в памяти все, что Павел говорил ей, и она уже отчетливо слышала его признания, но их заглушил встревоженный голос матери.
— Дочка, доченька, — тормошила она Марину. — Да проснись ты, гулена, на работу пора.
Когда Марина вскочила с постели, ею овладело странное, неведомое прежде ощущение: казалось, если она сейчас, вот сию минуту не разделит с кем-нибудь свою радость — задохнется. Но поделиться с мамой не успела — опаздывала на смену. Открыть душу Егору Филипповичу мешал угрюмый Тихоничкин. А тут еще подвернулся Хомутков.
— Гвардейцам «Гарного» в лице его достойного представителя Максима Тихоничкина — салют!
Разглядел Комарникова:
— А в вашем лице, Егор Филиппович, я приветствую партийное руководство нашего доблестного участка.
Ёрничество Хомуткова, его дурашливая ухмылочка приглушили радость Марины. Егор Филиппович тоже нахмурился:
— Десять лет учили тебя, Митрофанушка, и не смогли вбить в голову, над чем дозволительно скалить зубы, а над чем — нельзя.
— Извините, дядя Егор, — усмехнулся Хомутков, — я просто так, без умысла…
— Послушай, Марк, — вмешалась в разговор Манукова, стараясь отвлечь Егора Филипповича от глупой выходки Хомуткова, — зачем ты носишь такую гриву? Ведь для шахтера она просто антигигиенична.
— Все учат, учат… — огрызнулся Хомутков и снова начал скоморошничать. — Достопочтенная Марина Михайловна, — шаркнул он болтавшимся на ноге сапогом, — разрешите прочитать вам на эту тему произведение одного неизвестного виршеписца.
— Эк, понесло тебя, голубчика, — покачал головой Комарников. — А куда маршрутик этот нехоженый, который найти тебе захотелось, выведет? Не знаешь? И под ноги смотреть надо, а то влезешь в какое-нибудь дерьмо, поскользнешься и нос расквасишь.
— Караул! — скорчил гримасу Хомутков, — наставляют. — Потом захныкал: — Да знаю я все это, дядя Егор, знаю. Меня десять лет в школе умными словами набивали. С легкой руки первой учительницы, супруги вашей, Полины Дмитриевны. Надоело быть мешком, в который все суют, что им вздумается, надоело!
— Да ведь и бесполезно, — перебил его Комарников, — дырявую торбу набивать. Залатать ее сперва требуется, хорошие хозяева с этого начинают. Что ж, будем латать…
— Марка не наставлять — дурь из него выбивать надо, — вступил в разговор подошедший Матвей Чепель, редкой силы, с медвежьей хваткой проходчик. — А я по выколачиванию дури опыт имею. Прошлым летом приехал в отпуск в свои Млыны, на Полтавщину. Старики у меня там. И брательник, меньшой, с ними. Восемнадцать хлопцу стукнуло. Десятилетку закончил, а в институт, вроде нашего Хомуткова, не попал. Но у Марко, — Матвей хлопнул Хомуткова ладонью между лопаток, отчего тот клюнул носом в колени, — хотя ума хватило в насыпщики пойти, а мой единоутробный шаландает по селу с такими же лоботрясами, как сам, бренчит до рассвета на гитаре, потом спит до полудня, натрескается, гриву расчешет и опять за гитару. Терпел я, терпел…
— Приди ты, Матюша, чуть пораньше, — перебил Чепеля Комарников, — сам попросил бы тебя, чтобы поделился, как эту самую дурь выколачивать, а сейчас…
— Айда, — согласился Чепель и двинулся вслед за Тихоничкиным.
— А где ж, — Егор Филиппович посмотрел на Манукову, — твои трудяги? — Прислушался: — Кажись, идут. Двое. Ляскун, а второй… Не разберу что-то. Кто второй?
Марина промолчала. Она стыдилась признаться, что, получая от начальника задание, — дежурить на «Гарном», пока забойщики не пробьются на вентиляционный штрек, — даже не спросила, кто будет работать в разрезе. А виноват во всем был Павел, его слова, каких она прежде ни от него, ни от кого другого никогда не слыхала…
— Передай, — обратился к Марине Комарников, — Ляскуну и его напарнику: завтра в шесть открытое партийное. Приглашаются все.
— Передам. Непременно, — заверила Марина, взглядом провожая Егора Филипповича.
Он удалялся, и все окружающее, будто бы зная уже, что шаги его слышит в последний раз, чутко прислушивалось к ним.
Глава III.
ТРЕВОЖНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ
Колыбенко примнилось, что он и Ксеня отдыхают в Кисловодске. Они — на концерте исполнительницы старинных русских романсов Нины Нестеровой. Декорации и неяркий оранжевый свет создавали впечатление, будто не сцена это вовсе, а бревенчатый крестьянский домик, и поет артистка не курортникам, а для тесного круга друзей. И рояля почти не было слышно. Он не заглушал голоса певицы, и как бы прокладывал ему русло, и по нему, этому руслу, ее голос то струился, как первый вешний ручей, то разливался широко и свободно. И вдруг он исчез. Рояль набрал силу, а голоса солистки, хотя и видно было, что она поет, Колыбенко уловить не мог.
«Ксеня, ты слышишь ее?» — с досадой спросил он жену… И открыл глаза.
Жена спала. Из гостиной доносились неторопливые звуки пианино. Они то затихали, то возникали снова.
— Что за чертовщина? — пробормотал Колыбенко, неохотно, с опаской вылезая из-под одеяла.
Ступая осторожно, на ощупь, он вышел в прихожую. Дверь в гостиную была полуоткрыта. Сверкнули два огонька. Пианино звучало робко, невнятно. Но вот оно гулко зарокотало. Колыбенко напряг зрение. Сквозь занавешенные окна скупо просачивался отраженный от снега, рассеянный свет. В нем Колыбенко разглядел прыгавшего по клавишам кота Степку. Он так увлекся игрой, что даже не заметил появления хозяина, и когда тот оказался рядом, — сопровождаемый раскатистым аккордом, сиганул под кушетку. Колыбенко тихо рассмеялся, и смутная тревога, овладевшая им, когда ему припомнилось, будто бы он утратил способность слышать человеческий голос, притухла, но вовсе не оставила его. Колыбенко остановился у настенных часов. Еще и пяти не было. Бесшумно, чтобы не разбудить Ксеню и Леночку, умылся, оделся и направился на кухню. Он уходил на работу первым, и Ксеня всегда готовила ему завтрак с вечера.