Владимир Мухин – Внезапный выброс (страница 5)
«1.22.01.6.16. На шахту прибыли отделения тт. Манича (5 чел.), Кавунка (6 чел.)».
«2.22.01.6.17. Командирам отделений тт. Маничу, Кавунку (старший — Манич). Спуститься по людскому стволу на горизонт 1030. Следовать по «Южному» квершлагу на участок «Гарный». Разведать «Восточную» лаву и ее откаточный штрек. Оказать помощь застигнутым в них людям.
Отложив путевку с пометками Манича, Репьев продолжал:
«3.22.01.6.20. На шахту прибыли командир отряда т. Тригунов, помощник командира отряда по медицинской службе т. Комлев, отделения тт. Сыченко (6 чел.), Капырина (6 чел.), возглавляемые командиром оперативного взвода т. Гришановым».
«4.22.01.6.21. Обстановка на аварийном участке и в шахте».
За какие-нибудь полторы минуты, потребовавшиеся на то, чтобы Гришанов заменил испорченный план другим, а Сыченко наложил повязку, Репьев записал все, что уже следовало записать, и подвинулся ближе к главному инженеру.
…Как-то на одной из аварий — пожар случился — командир отряда оставил Репьева при себе.
— Пименом будете. Помните, кем Пимен работал?
Репьев замялся.
— Ну, ну, — приободрил его Тригунов. — О пушкинском Пимене, летописце говорю. И вас я летописцем назначаю, будете вести журнал горноспасательных работ — оперативный. Важный документ. Весьма! Он — наша память, а помнить надо не мало… Находятся ловкачи, которые свою вину на других перепихнуть хотят. Вот, мол, если бы горноспасатели сделали то-то и то-то, так-то и так-то, гляди, ничего бы и не было. Тут он и кстати, оперативный журнал! Ну, а если зяву схватим… В общем, надо, чтобы в этой летописи нашей каждое слово на месте стояло и имело лишь одно значение, чтобы, как теперь говорить принято, было однозначным. Особенно надо быть внимательным при описании оперативной обстановки: она определяет тактические решения и вынуждает изменять или отвергать их…
Помня это, Репьев старался не пропустить ни одного слова Колыбенко. Как пригодился ему навык, выработанный за годы учебы в техникуме! Его конспекты считались лучшими на курсе. Однокашники ценили их выше самых признанных учебников.
Колыбенко то и дело умолкал, терял мысль, повторялся. Репьев стенографировал все подряд в черновой тетради, чтобы затем, высветлив суть и отжав словесную воду, внести информацию главного инженера в журнал.
— Под «Восточную» лаву в пять двадцать, — Колыбенко придвинул к себе листок, — да, в пять двадцать была направлена партия порожняка. На откаточном заработал сигнал. Аварийный. Метана было больше трех, — склонился над листком, — три с половиной процента, пыли — дышать нечем. Машинист оказался осторожным. Мотор и свет выключать не стал — опасался искры и взрыва. Добежал до первого телефона, позвонил диспетчеру. Думаю, — заторопился Колыбенко, — произошел выброс угля и газа, его очаг — в «Восточной» лаве…
Перечислив затем работавших на восточном крыле и указав места, на которых работали и где, видимо, были застигнуты выбросом шахтеры, он с нескрываемым беспокойством назвал Кособокина и Зимина.
— Почему нас тревожит судьба членов шахтной горноспасательной команды? — спросил Тригунов, выслушав Колыбенко. — Разве им что-либо угрожает?
— Они подозрительно долго молчат…
Колыбенко хотел поделиться своими предположениями и догадками, но Тригунов уже дважды посматривал на часы, да Колыбенко и сам только о том и думал, чтобы скорее дать задания отделениям.
— Направьте на откаточный, — распорядился он.
— Всех?
— Всех.
— Но у нас останется не обследованным вентиляционный горизонт!
— В этом нет необходимости.
— Я думаю иначе, — возразил Тригунов, нависая над планом горных работ. — Сколько надо было пройти разреза, чтобы выбиться на вентиляционный штрек?
— Около четырех метров.
— Выброс, по всему видно, произошел во второй половине смены. Значит, не исключено такое: забойщики пробили пробку, стали расширять разрез и в это время начался выброс. Они, как тогда Варёнкин, выскочили на вентиляционный, включились в самоспасатели, срок действия которых, видимо, заканчивается, если уже не истек. Может оказаться, что именно на вентиляционном, как нигде, нужна наша помощь.
Колыбенко неуверенно согласился. Тригунов оторвался от плана:
— Товарищ командир взвода! — обратился он к Гришанову. Тот подтянулся. — С отделением Сыченко разведайте вентиляционный «Восточной» лавы. Вопросы?
— Есть. К главному инженеру.
— Да, да, — привстал Колыбенко.
— Сохранилась ли после первого выброса воздушная магистраль на вентиляционном и подается ли в нее сжатый воздух? — спросил Гришанов.
— Была исправной и находилась под давлением.
— Больше вопросов нет. Разрешите, товарищ командир отряда, выполнять задание?
— Выполняйте.
Тригунов повернулся к медику:
— Товарищ Комлев! С отделением Капырина спуститесь на горизонт 1030. Окажите, если потребуется, помощь Зимину, Кособокину. Организуйте подземную базу и медицинское обеспечение спасательных работ.
Комлеву уже не раз приходилось выезжать на разные аварии, а на выброс — впервые. Да и групповой несчастный случай был первым в его практике. Внимательно слушая командира отряда, он в то же время гадал: «Какой сюрприз преподнесут мне Зимин, Кособокин? А те семеро, что под выброс попали?»
Тригунов уловил встревоженность Комлева. Он хотел приободрить своего молодого помощника, сказать ему что-нибудь обыденное, житейское, но профессиональный навык пересилил. Тригунов отрывисто спросил:
— Задачу поняли? Действуйте.
И эти три слова как бы встряхнули Комлева. Проводив его долгим изучающим взглядом, Тригунов обратился к главному инженеру:
— Петр Евдокимович, а забойщики и помощник начальника участка вентиляции знали, что сжатый воздух на вентиляционный штрек подавался?
— Думаю, знали.
— Тогда тем более они должны были стремиться на него, и не исключено…
— Я стал суеверным, Роман Сергеевич.
— Хорошо, загадывать не станем, но будем иметь в виду.
Записав задания, Репьев подал оперативный журнал Колыбенко. Отметив про себя, что составлены они толково, без ошибок, тот подписал их и горько усмехнулся:
— Начинается с подписей под заданиями горноспасателям, а закончится подписью под обвинительным заключением.
Тригунов не проронил ни слова.
Глава V.
ЖИТЬ ОСТАВАЛОСЬ ТРИДЦАТЬ МИНУТ…
Ляскун шел впереди, за ним — Ермак Жур. Марина сразу же узнала его. Да и не могла не узнать. За долгие месяцы, минувшие после их размолвки, он нисколько не изменился — все такой же — атлетического сложения, сильный, высокий. И на брови, сросшиеся над переносицей в одну черную тесьму, не могла не поглядеть — уж очень они приметные у него.
Их знакомство завязалось в тот день, когда Манукова появилась на «Первомайской».
— Ожидаете нашего министра труда? — залихватски спросил тогда Жур, увидев ее у кабинета начальника отдела кадров. — Вам не повезло. В ларек «Жигулевское» подбросили, а он большой ценитель этого напитка! Пока полдюжины кружек не высосет — глаз не покажет.
Потом заговорил о «Первомайской», на которой работал уже более пяти лет. Речь его текла раскованно, весело. Шахту Ермак знал хорошо, а передать, что знает, он умеет! Но лучше всего ему удавались рассказы о людях, с которыми Марине предстояло встретиться. Об одних он говорил восторженно, с обожанием; о других — подтрунивая; о третьих — с издевкой, но в каждом из них Ермак непременно находил что-либо смешное, и Марина то и дело закатывалась смехом. Она забыла обо всем на свете, никого и ничего, кроме Ермака, не видела. Не увидела она и вернувшегося к себе начальника отдела кадров. Ермак заметил его, но сказал Марине об этом лишь после того, как они познакомились.
— Ермак Жур, забойщик, — с небрежной развязностью отрекомендовался он.
— Марина… Манукова. По направлению сюда… Техникум закончила.
После того как Марина оформилась на работу, они пошли в кино, а потом начали встречаться чуть не ежедневно.
— Смотри, девка, — предупреждали ее женщины, что все и обо всех знали. — Не одна такая, как ты, крылышки обожгла. Избалован он, Ермак-то, доступностью некоторых из нас избалован.
После каждого такого предупреждения Марина настораживалась, но боевым Ермак был только на людях, а когда они оставались вдвоем — и красноречие его пропадало, и шутки у него не получались, и весь он становился каким-то нерешительным, неуклюжим. Девичья интуиция подсказала Марине, что с Ермаком происходит то же, что и с нею, она стала ждать его объяснения.
В новогоднюю ночь, которую они провели в одной компании, Марина убедила себя, что желанное непременно совершится в следующую их встречу. И они объяснились…
Ермак пригласил Марину на танцы. Договорились встретиться в клубе. Она пришла, как обычно, минута в минуту, а его почему-то не было. Украдкой, прячась за подруг, Марина то и дело посматривала на входную дверь, но Ермак не появлялся.
В центре зала еще красовалась новогодняя елка. Лишь начинал играть оркестр, люстра гасла, и танцевали при цветных елочных огнях.
Перед очередным танцем, когда люстру выключили и зал погрузился в розово-синий сумрак, Марина не столько разглядела, как почувствовала, что Ермак, наконец, пришел. Она стала всматриваться в ту часть охватывавшего танцплощадку живого кольца, что примыкала к входной двери, и увидела его. Ермак на полголовы возвышался над всеми, а глаза Марины освоились с розовато-синим сумраком и ей легко было следить за ним. Ермак повернул в ее сторону, она рванулась было навстречу, но сдержала себя: ей хотелось понаблюдать за Ермаком со стороны, посмотреть, как он будет искать ее. Их разделяло несколько метров, когда Ермак остановился, и Марина снова не столько увидела — почувствовала, как заступила ему дорогу официантка шахтного кафе Верочка.