Владимир Мухин – Внезапный выброс (страница 22)

— Вызывает сомнение часть плана, касающаяся спасения людей, находившихся в лаве. Продвижение к ним снизу крайне рискованно. Не лучше ли начать работы с вентиляционного? Прошу, Опанас Юрьевич, великодушно извинить меня, возможно, мнение мое ошибочное и если вы находите…

Стеблюк почуял, что предостережение Виктина предназначено не Тригунову и Колыбенко, а прежде всего ему, председателю правительственной комиссии. И если он пренебрежет этим предостережением, то в случае трагического исхода операции у Виктина появится козырь против него: «А ведь я, Опанас Юрьевич, — тогда исподволь начнет он психологическое наступление, — предвидел и — помните? — предупреждал вас о возможных последствиях»… И ему, — так рассчитывал Олег Михайлович, — чтобы уберечь свой авторитет, придется во всем, что произошло на «Первомайке», личной вины его, Виктина, не усмотреть.

По губам Стеблюка заскользила едва уловимая саркастическая усмешка. Опанас Юрьевич хорошо изучил себя, знал, что означает этот предвестник, и, давая себе отчет в том, что если сейчас, немедленно он не остановит Виктина, — сорвется, обратился к Тригунову:

— Предлагаемый вариант рассматривался?

— Да. И отвергнут. На восстановление вентиляционного, — Тригунов провел по нему указкой, — которое, кстати, уже начато, уйдет шесть-семь дней. Принять вариант, предлагаемый товарищем Виктиным, хотя он и безопаснее, можно лишь в том случае, если признать, что торопиться нам некуда.

— А вы уверены в обратном? — проворчал Окатов.

— Известны десятки примеров, когда люди, оказавшиеся в подобных условиях, оставались живыми и их удавалось спасти.

— То, о чем вы говорите, — из области чуда. А опасность для тех, кто будет пытаться проникнуть в лаву снизу, — верная. Меня, — Окатов недоуменно пожал плечами, — удивляет легкость, с какой вы рискуете жизнью подчиненных…

Лицо Тригунова вытянулось, окаменело, на правой скуле отчетливо выступила белая заплатка:

— Мы не имеем морального права считать людей погибшими, полагаясь лишь на интуицию, а других доказательств на этот счет у нас нет.

— Ваше мнение? — неожиданно обратился Стеблюк к начальнику горноспасательных частей области. Клёстик стал по стойке «смирно»:

— Считаю, товарищ заместитель председателя Совета Министров, риск не обоснованным. Разделяю точку зрения технического директора производственного объединения товарища Виктина.

Стеблюк искоса посмотрел на Олега Михайловича. Навалившись на стол грудью, тот беззвучно барабанил нервными пальцами по раскрытому блокноту.

Опанас Юрьевич откашлялся, спросил Колыбенко:

— Вы не усомнились в правильности принятого решения?

Колыбенко порывисто встал. Стул с грохотом отлетел к стене. Опанас Юрьевич поморщился. Килёв втянул голову в плечи, Виктин вздрогнул — каждый по-своему отреагировал на неуклюжесть главного инженера, но никто не проронил ни слова.

— Вы не усомнились в правильности принятого решения? — повторил Стеблюк.

— Не-ет, — едва выдавил из себя Колыбенко.

— А если мы порекомендуем вам пересмотреть оперативный план с учетом высказанных предложений?

Колыбенко внезапно вспыхнул:

— Тогда… Тогда я прошу освободить меня от обязанностей руководителя работ по ликвидации аварии.

Та резкость, с какой эти слова были произнесены, насторожила Опанаса Юрьевича. Стеблюку показалось, что она вызвана не уверенностью главного инженера в своей правоте, а отчаянием.

— Почему вы, — неторопливо, как бы не замечая вызывающего тона Колыбенко, переспросил его Опанас Юрьевич, — считаете невозможным иное решение?

— Я не могу поставить крест на людях, не сделав попытки спасти их. Пусть и с явным риском.

Колыбенко проговорил это горячо, убежденно. И настороженность Стеблюка рассеялась. Ему пришлись по душе и горячность молодого инженера, и его твердость, отбрасывающая боязнь неудачи, которая, случись, непременно усугубила бы его вину и повлекла за собой более строгое наказание. Колыбенко в эти минуты не думал о том, что его ожидает, а Опанас Юрьевич невольно держал в уме и это. Он мысленно читал выдержку из будущего акта: «…Колыбенко Петра Евдокимовича с занимаемой должности снять, материалы на него передать следственным органам для привлечения к уголовной ответственности».

«К уголовной… — повторил про себя Стеблюк. — А парень, видать, дельный, энергичный и не трус. Такого вдвойне жаль».

Опанас Юрьевич потер висок, откинулся на спинку кресла:

— Полагаю, все мы получили полное представление о характере намеченных и осуществляемых аварийно-спасательных работ? Вы, товарищ Тригунов, и вы, товарищ Колыбенко, можете быть свободны. Желаю успеха.

Впрочем, останьтесь. Состояние семей пострадавших и вы должны знать. Непременно должны!..

Стеблюк снова склонился над столом.

— По второму вопросу нам доложит товарищ Козюренко.

Грузный, подвижный заместитель министра угольной промышленности республики зашелестел бумагами:

— Мной обследовано шесть семей. Забойщик Жур холост. Родные живут на другом руднике. К ним выехал работник министерства. С часу на час должен возвратиться. Мать насыпщика Хомуткова, после приступа стенокардии, лежит в кардиологическом отделении. Настаивает на выписке. Врачи считают: пребывание среди товарищей по несчастью может оказаться для нее более благотворным, чем нахождение в больнице, и склонны удовлетворить ее просьбу. По собственной инициативе над каждой семьей взяли шефство старые коммунисты, шахтеры-ветераны. Уход за малыми детьми и престарелыми приняли на себя женщины-общественницы, соседи. За семьями пострадавших закреплены три медицинских сестры и врач. Жены забойщика Ляскуна, проходчика Чепеля и некоторые другие потребовали вызвать близких родственников, которых оказалось сорок два человека. Двадцать шесть из них проживают на Украине, остальные — в Курской, Брянской, Орловской, Новосибирской, Сахалинской, Магаданской областях, в Казахстане, Грузии, Белоруссии. Я оказался в затруднительном положении и обещал дать ответ завтра.

Опанас Юрьевич насупился:

— И что же вы собираетесь сказать им завтра?

Козюренко пожал плечами:

— Хотел вот посоветоваться…

— А сами не могли этого решить?

— Они ведь настаивают… Особенно Ляскун.

— Позвольте, я слышал, будто бы вы обладаете редким даром общения с людьми. И можете убеждать их. Похоже, неправду мне говорили?

Козюренко как-то напрягся и на виске у него задергался живчик.

— Что же, давайте обсудим, — смягчился Опанас Юрьевич. — Какие будут мнения?

— Но ведь мы только что договорились, — вырвалось у Тригунова, — считать всех застигнутых выбросом живыми. Исходя из этого, собственно, и оперативный план разработан. А вызов родственников — негласное признание гибели шахтеров.

— Трудно не согласиться с вами, Роман Сергеевич, — взвешивая каждое слово, заговорил Виктин. — Если спасательные работы увенчаются полным успехом, ошибка, которую мы совершим, вызвав родственников, конечно, принесет им много напрасных треволнений. Но они окупятся радостью. И нам все простят. А что, как исход окажется печальным? Близкие погибших не успеют прибыть и не смогут проводить их в последний путь? Они нам этого не простят! Да и никто не простит. Более того, я предвижу поток жалоб в самые высокие инстанции. Жалоб, обвиняющих нас в чиновничьем равнодушии, скаредности и тысяче других пороков. Требование жен пострадавших необходимо удовлетворить. И немедленно.

— А вы не допускаете, Олег Михайлович, — обратился к Виктину Богаткин, — такого случая: получив телеграмму, чья-нибудь старенькая мать или отец не выдержат этого известия, в то время как их сын жив и невредим? Что тогда? Простит ли он нас? Не будут ли родственники писать те же гневные жалобы и в те же инстанции, о которых вы только что говорили, и требовать, чтобы нас наказали, — уже за жестокость?

Виктин пытался что-то возразить, но Опанас Юрьевич, предостерегающе подняв руку, предоставил слово Килёву.

— Я коснусь иного обстоятельства. Горноспасатели, пробиваясь к замурованным шахтерам, идут на любой риск, не щадят ни сил, ни своих жизней. Тут и чувство взаимовыручки, присущее, впрочем, каждому настоящему советскому человеку, и верность служебному долгу, принятой присяге. Они спа-са-те-ли! Они спа-са-ют! А мы морально разоружим их, горноспасателей.

— По-видимому, с вызовом родственников все же придется повременить, — согласился с ним Стеблюк.

— Я завтра соберу семьи, — встрепенулся Козюренко.

— Не завтра — немедленно. И не собирать, а самолично пойти по квартирам. Займемся этим все вместе.

Глава XV.

«ТЫ — ГЛАВНЫЙ!..»

«Убываю на отдых, до 7.00. Руководство аварийно-спасательными работами на время своего отсутствия возлагаю на т. Глоткова А. П.», — записал в оперативный журнал Колыбенко и, словно бы оправдываясь, обратился к Тригунову:

— Отчалю…

— Да, да, Петр Евдокимович, отдыхайте. Я прошлой ночью часика три прикорнул на диване, в вашей комнате отдыха, и теперь — ничего, можно терпеть. А вы почти двое суток… Идите, идите. Все будет в ажуре…

Колыбенко остановился у тополиной аллеи сквера. Он тянулся почти на километр, отделяя «Первомайку» от ее нового поселка. Всплеск ветра обдал Колыбенко сухим снегом. От неожиданности он вздрогнул, жадно вобрал в себя морозный воздух. Налитая чугунной тяжестью голова стала проясняться. Петр Евдокимович пересел дыхание и пристальным, неторопливым взглядом окинул шахтный двор, копры, бункера, подъездные пути, машинное здание, административно-бытовой комбинат, спешивших на смену шахтеров — все, чем безраздельно жил, что стало неотъемлемой частью его души. Он смотрел так, будто видит все это в последний раз, а когда нагляделся — медленно побрел сквозь строй заиндевелых тополей.