Владимир Мухин – Внезапный выброс (страница 24)

Но Колыбенко не принял наставлений Репетуна.

Возродить «Гарный» мог лишь удачный выбор способа управления кровлей и выемки прослойки породы. «А что, если сажать кровлю? Как на пологопадающих пластах». Колыбенко решил поговорить с помощниками, горными мастерами, опытными забойщиками, проходчиками, крепильщиками — послушать их.

— Опасно! — заявили оба помощника в один голос.

— Опасно? — насмешливо переспросил Комарников. — А разве обязательно для того, чтобы выбить крепь, посылать посадчиков? Установил на вентиляционном лебедку, завел петлю каната и за четверть часа — в лаве ни одной стойки.

Поддержка опытного шахтера, несколько месяцев назад избранного партгрупоргом участка, буквально окрылила Колыбенко. Как-то сразу у них установились добрые отношения.

Авторитету Комарникова и возглавляемых им коммунистов «Гарный» обязан был и тем, что ветераны не соблазнились ни жирным рублем, ни относительной легкостью, с какой он доставался на других участках.

Вынимать породную прослойку Колыбенко задумал комбайном. «Установлю его на специальной каретке, — размышлял он, — приспособлю отбойник, и тот будет отбрасывать породу в выработанное пространство. Ею, кстати, можно забутить нижнюю часть лавы. Получится — дадим план. И вот в таких условиях, когда лава вошла в зону геологических нарушений, выполнять будем!»

Колыбенко безраздельно отдался разработке своего замысла, сутками напролет просчитывал и сравнивал варианты, делал эскизы и чертежи, готовил пояснительную записку. Через месяц он положил перед Репетуном объемистую папку и свиток чертежей.

— Это что такое? — недоуменно спросил тот.

— Проект восстановления участка и перевода его на новый способ отработки… Даже в зоне геологических нарушений сможем давать план!..

— Твой?

— Мой.

— Докладывай, — Репетун не притронулся к папке.

Выслушал, недоверчиво покосился:

— Когда это будет?

— Через квартал, — не предвидя ничего плохого, ответил Колыбенко. — И с горячностью продолжал: — Но на эти три месяца работы по добыче надо прекратить полностью и все силы…

— А кто за тебя уголь даст? Дядя? — гаркнул, багровея, Репетун и грохнул кулаком так, что во все стороны по настольному стеклу брызнули стремительные, как лучи, трещины. — Прожекты сочиняешь, мальчишка!

Репетун зыркнул на открытое окно и потянулся к проекту.

Входя в раж, он имел привычку выбрасывать в окно любой, попавшийся ему под руку предмет. Не раз на клумбу под окном падали то пепельница, то чернильница, настольные календари, папка с тисненой золотой надписью: «На доклад начальнику шахты». Был, говорят, случай, когда он выбросил даже телефонный аппарат. Движение и взгляд Репетуна подсказали Колыбенко: на этот раз та же участь ожидает и его проект. Мигом схватил папку и чертежи и стремительно направился к двери. Крик «Вон!» догнал его уже в коридоре.

Горько и обидно было. Но теперь, после этого разговора, если бы ему и предложили уйти с «Гарного», он бы отказался. Наотрез.

Отправился в трест. Килёв встретил неприветливо: «К мамке? Поплакаться?» Понял: Репетун уже успел позвонить ему. Раздражаясь этим и вместе с тем сдерживая себя, Колыбенко как можно спокойнее возразил:

— Зачем же? Просто хотел доложить о некоторых соображениях инженерного порядка. Причем существенных, как мне кажется. У вас найдется время выслушать? Или порекомендуете адресоваться в инстанцию повыше?

— Поди ж ты, — усмехнулся Килёв, — припугнуть старика вздумал. Считай напугал. Докладывай.

Занятый своими мыслями, он, казалось, не слушал. Его безразличие больно укололо Колыбенко. Он хотел было тут же сгрести под мышку проект и хлопнуть дверью, но, начав докладывать, уже не мог остановиться. Кроме чертежей и расчетов, для него тогда ничего не существовало.

Закончив, Колыбенко поразился: перед ним был иной человек.

— Да вы, батенька мой, целая проектная контора! — восхитился Килёв. — Рассмотрим. Непременно. Сейчас же направлю ваш проект Виктину, начальнику технического отдела, — дока! Хотя… — запнулся, речь стала медленной. — Предположим, проект одобрим. Средства и оборудование изыщем. План на время реконструкции снимем — разверстаем по другим шахтам. Но где взять людей? Сколько требуется? — Килёв полистал пояснительную записку. — Сто двадцать… — Задумался, пошевелил губами: — Пожалуй, найдем. По шесть-семь человек с шахты. Временно. На полгода. Пока укомплектуешься. Ну, как говорят, ни пуха ни пера! Можешь даже к черту меня послать. Для верности.

— Да нет, Фрол Иванович, воздержусь… Теперь я хочу, как мамке, пожаловаться вам.

Раздался мелодичный звонок. Килёв поднял трубку. Словно вспомнив о чем-то, положил ее на место, щелкнул рычажком — включил динамик:

— Здравствуйте…

— Задницей кресло протираешь? Геморрой высиживаешь? — в ответ на приветствие управляющего загремел начальственный бас. — Две тысячи тонн недодал и прохлаждается в кабинетике!

— Мы проана…

— Учти, долг не покроешь — башку сниму! На шахты. Немедля. Всех чиновников своих — в забои!

Динамик захлебнулся.

— Начальник комбината, — нарушил безмолвие Килёв. — Вместе учились. И сейчас дружим. Семьями. За праздничным столом собираемся, челомкаемся. Умница. Инженер — отменнейший. Кругозор — во! Стихи любит, на скрипке играет. Но бытует среди нас, шахтеров, понятие: если горло у тебя узкое, а речь укладывается в цензурные рамки, то и работник ты — никакой. По дурной традиции старший начальник должен иметь внушительный бас и пользоваться им, не затрудняя себя выбором выражений. Вот он и следует этой традиции. Ему подражают. И те, у кого способностей, опыта и знаний поменьше, — на лексикон и горло налегают особо усердно. Хотя, впрочем, в большинстве своем — это люди надежные, делу преданные…

Колыбенко догадался, что комментарий Килёва к «фейерверку» начальника комбината предназначен ему как ответ на его несостоявшуюся жалобу. Фрол Иванович, судя по всему, этой атаки ждал, предвидел тон, характер и содержание разговора и поэтому переключился с телефона на громкоговорящую связь.

На следующий день Колыбенко пригласил Виктин.

— Рад познакомиться, — без лишних вступлений зачастил начтех. — Проект ваш проштудировал. Замысел, скажу я вам, — толковый. А вот исполнение… извините, студенческое. В доводке проекта примете участие или доверите нам.

— Доверяю.

Спустя полмесяца на шахту поступил проект. Каково же было удивление Колыбенко, когда на титульном листе после слова «составил» он прочел набранную крупным шрифтом фамилию: О. М. Виктин. В примечании к пояснительной записке, правда, указывалось: «При разработке проекта учтены предложения начальника участка, горного инженера П. Е. Колыбенко». Но одно дело — «составил», а другое — «учтены предложения». «Вот тебе и «дока»!» — горько усмехнулся Колыбенко, вспомнив разговор с Килёвым.

Но было не до обид. Работа на участке не клеилась. Не хватало металлокрепи, леса, порожняка — в первую очередь обеспечивались добычные участки. Рабочие, прибывшие с других шахт, приживались туго, и если бы не Комарников, умевший находить общий язык с любым из них, Колыбенко бы с ними не работать. Он по две смены не вылазил из шахты, месяцами не имел выходных. Ел на ходу, в буфете. Спал пять-шесть часов в сутки. Осунулся. Перестал следить за своей внешностью. Лишь убежденность в близости торжества его первой инженерной идеи поддерживала в нем силы и стойкость.

Восстановление выработок и подготовка лавы к новому способу отработки, наконец, были завершены. На смену, в которую намечалось начать выемку породного прослойка, Колыбенко шел, как на решающее свидание, — с радостью и тревогой. Радость погасла сразу, едва включили комбайн. Режущая цепь вязла в породе, заклинивалась. Натужно ныл мотор. Машинист выводил бар, менял зубки или ставил их под другим углом, и все повторялось сначала. Так продолжалось день, другой, третий… Участку уже был «спущен» план. Репетун рвал и метал. Городская газета выступила с резкой статьей, обзывая Колыбенко прожектером. Пригласили конструктора комбайна. Тот предложил изменить форму зубков и снизить скорость подачи. После четырехмесячного перерыва «Гарный» все-таки начал давать обещанный уголь, но через день случилось непредвиденное…

Комбайн в лаве висел на канате. Спуск и подъем его производился лебедкой, установленной на вентиляционном штреке. Кнопки управления располагались на пульте комбайна. Доехав до середины лавы, машинист дал «стоп», но автоматика не сработала. Барабан продолжал вращаться. Комбайн, зависший на породном уступе, сорвался с него, заскользил, стремительно набирая скорость. Рывок. Канат лопнул. Железная громада, с грохотом выбивая крепь, грозно ринулась вниз. Хорошо, хоть комбайнер увернулся…

Последствия аварии устранялись около трех суток. В лаве безотлучно находился Колыбенко. А когда он, обессиленный, но радуясь, что дело налаживается, возвращался в общежитие, над шахтным двором раздался грассирующий говорок диктора городского радиоузла.

«Начальник участка «Гарный», — упивалась диктор собственной дикцией, — горе-инженер… да, да, дорогие радиослушатели, я не оговорилась — есть горные, а есть горе-инженеры. Начальник «Гарного» Колыбенко относится именно к этой категории».

Из прожитых двадцати пяти лет эти минуты для Колыбенко были самыми горькими. Он шел, низко опустив голову…