Владимир Мороз – Рваные души (страница 13)

На лицах солдат стали появляться улыбки, они словно возвращались к жизни, с интересом прислушиваясь к говорившему капитану. Владимир тем временем продолжал:

– Представляете, они ждали нас, чинных благородных русских солдат, в образцовых шинелях и идеально намотанных обмотках, а тут черти на голову посыпались.

В блиндаже еще более потеплело, раздался смех.

– Как тут было не обделаться, я бы и сам обделался, если бы увидел такое. Вот и рванули от нас, что было сил, а сейчас хотят снарядами запугать. Они же не против нас их столько тратят, а против увиденных нелюдей, представляете, уже, наверное, самому кайзеру рассказывают, что у русских черти воевать стали.

Атмосфера в землянке еще больше потеплела, стали раздаваться шутки, смех, напряженные лица людей, обманувших утреннюю смерть, сменились лицами обыкновенных людей, которых непредвиденные обстоятельства собрали в этом тесном, но крепком деревянном блиндаже. Солдаты вспоминали, как добирались сюда, не через призму огня и смерти, а через юмор, подзадоривая и шутя друг над другом.

– А вот Антошка так зад отклячил, чуть германец от смеха не помер, стрелять не мог.

– А Санька как кинется на того здорового немца сверху, так у того сердце от страха-то и остановилось.

– А Порфирий-то, Порфирий, как стрельба началась, чуть от страху в штаны не наложил.

Блиндаж оживился, будто и не было совсем недавно этой кровавой бани, словно не рвались сейчас поблизости снаряды, несущие смерть. Люди были рады простому факту, что они до сих пор живы, что сейчас они находятся в защищенном месте, и неважно, выдержит или нет прямое попадание этот блиндаж, сейчас об этом никто не задумывался. Казалось, самое страшное уже позади: черное поле, стреляющие пулеметы, окопный бой. Как мало нужно человеку для счастья в такие минуты, всего лишь осознавать, что ты еще жив, не ранен, что пока тебе повезло больше, чем другим, которые уже никогда не пошутят, не засмеются.

Владимир прислонился спиной к столу, сразу нахлынуло чувство дикой усталости, словно обручем сковало голову, не вызывая желания шевелиться. Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы этот обстрел продолжался еще долго. Эта «музыка» клонила ко сну. Пока будут бить пушки, немцы точно не сунутся. Не та закалка. Вроде и солдаты хорошие, что тут лукавить, но на риск стараются не идти, предпочитают обдуманно действовать. Это не то что мы со своим извечным стремлением все сделать на авось. Иногда это срабатывало, чаще нет. Но именно поэтому немцы до сих пор не одержали над нами верх, хотя у них и армия пока сильнее, мы же сильны своей непредсказуемостью. Немецкие генералы не могут понять нашей логики, зачастую не соответствующей не только писаным правилам ведения войны, но и здравому смыслу. Вот и держится до сих пор Россия-матушка вопреки всем законам развития цивилизации, двигаясь по какому-то никому непонятному пути, а самое главное, непонятному даже ей самой. И всегда будет держаться до тех пор, пока не научимся думать и поступать так, как думают и поступают в просвещенных Европах.

Владимир уже стал было засыпать, как вдруг обстрел прекратился точно так же внезапно, как и начался. «Ну все, сейчас попрут. Лишь бы выдержать, подмоги все равно не будет», – мелькнуло в голове.

– К бою, занять огневые позиции! – послышался голос Аникеева. – Быстрее, братцы, давай, пошевеливайся!

Солдаты, только что беззаботно смеявшиеся над Антошкой, Саньком и Порфирием, сразу стали серьезными. На лицах опять появилась спокойная сосредоточенность, смех в глазах сменился тревогой. Все вдруг одновременно ринулись на выход из блиндажа, подталкивая и отпихивая друг друга, словно боясь опоздать в бой. Владимир вышел последним, чтобы не мешать бойцам занимать боевые места. Вдоль траншеи метался Аникеев, отдавая короткие команды и помогая расставлять солдат. Люди спешно заряжали винтовки, снова пристегивали штыки. Вдалеке раздавалась трель свистков. Начиналась контратака немцев. Вдруг Владимир увидел Стеклова, который торопил своих пулеметчиков, спешно устанавливающих пулемет напротив разбитой немецкой огневой точки.

– Стеклов, – Владимир заспешил к нему, – чертяка, как ты здесь оказался? Когда прибежали? Попал под обстрел?

– Владимир Федорович, рад вас видеть в добром здравии, – улыбнулся Стеклов. – Да что ж ты, сволочь, делаешь! – заорал он тут же на пулеметчика. – Я тебе какой сектор показал? Что ты прешься в чужой? А твой кто будет защищать, кайзер прибежит?

– Простите, Владимир Федорович, – Стеклов повернулся к Владимиру, на секунду задумался, соображая, что же от него хотел командир батальона, затем выпалил: – Как вы в окопы ворвались, мы сразу к вам рванули, больше половины прошли, а как обстрел начался, в воронках пережидали. У меня один пулемет разбили прямым попаданием, расчет на кусочки, только один ботинок нашли. Еще трое раненых, один тяжело. Наверное, не выживет. Как снаряды перестали рваться, сразу к вам.

– Игорь Дмитриевич, там Хижняк пулемет захватил. Вроде целый. Ты бы подсобил ребятам, заодно и Хижняку поможешь немного, он ранен, пока держится, но мало ли что. Там он, найдешь, – Владимир показал в сторону, где последний раз видел Хижняка. – Если что, я здесь, у Аникеева буду.

– Слушаюсь. – Стеклов бросил взгляд на своих пулеметчиков, приготовившихся к бою, и, пригнувшись, побежал по траншее.

Владимир подошел к Аникееву, рассматривающему приближающихся немцев, которые уже выстроились в плотную цепь и, выставив вперед винтовки со штыками, шли сюда. До немцев было около ста пятидесяти метров. Слева стали раздаваться выстрелы, зашепелявил пулемет. «Это у Семина», – отметил про себя Владимир.

– Давай, Сергей Игнатьевич, начинай, – тронул он за плечо Аникеева.

– Рота, пли! – тотчас же зычным голосом громко скомандовал подпоручик, словно ожидая этого. Траншея ожила, в немцев полетели куски свинца. Рядом с Владимиром мерно застрочил пулемет. Немцы и русские в очередной раз сошлись в смертельном бою за эту проклятую высотку, разрезавшую так нужную для наступления русских дорогу. Пули свистели со всех сторон, казалось, ничего живого не уцелеет от их злых укусов, но немецкая цепь, хоть и сильно поредевшая, потихоньку приближалась. Вдруг Владимир увидел солдата, который стрелял, совершенно не целясь: он заряжал винтовку, клал ее на бруствер, а сам опускался ниже и нажимал на спусковой крючок. Затем стаскивал винтовку к себе и снова перезаряжал.

– Что ты делаешь, сволочь? – Владимир вырвал из рук солдата винтовку. – Если обделался, уходи, трогать не буду. Мне здесь солдат нужен, а не трусливая размазня. Ты же сейчас германцам помогаешь, дурья твоя башка, патронов и так мало, а ты их впустую тратишь. Пошел прочь!

Солдат посмотрел на Владимира отчужденными глазами, затем отошел немного и сел, прислонившись спиной к стенке траншеи и обхватив голову руками. Владимир не смотрел больше на него, он занял место солдата и стал посылать пулю за пулей в приближающегося противника. Он не был очень зол на солдата, такое он иногда видел. И вроде не сказать, что человек трусливый, и стрелок меткий, и в атаку не надо заставлять подниматься, но иногда накроет непонятная волна жуткого страха, дикое желание выжить во что бы то ни стало, и все, потерялся, пропал человек, забыл чему учили. Хочется только одного: спрятаться или убежать. А это почти сразу верная смерть. И он это понимает, но бороться не может, страх настолько парализует волю, что ни рукой, ни ногой шевельнуть не можешь. Потом это проходит. Так и на этот раз. Через минуту этот солдат уже трогал Владимира за плечо:

– Ваше благородие, звиняйте, не знаю, что на меня нашло, помутнение какое-то. Верните винтовку взад.

– Ничего, браток, – ответил Владимир, возвращая тому винтовку, – стреляй метко, все хорошо будет.

Он похлопал солдата по плечу и отошел, уступив тому место для стрельбы.

Немцы приближались. Сзади них, вылезая из незахваченной траншеи, разворачивалась вторая цепь.

«Почему не стреляет Шварц? Почему корректировщик не дает цели?» – Владимир, пригнувшись, побежал на левый фланг к Семину.

Семина он нашел быстро, тот стоя стрелял из пистолета левой рукой. Правая была перебинтована.

– Ты что, Александр Иванович, – закричал ему на ухо Владимир, – с Хижняком что ли договорился, тот тоже в правую руку ранен. Как ранение? Как обстановка?

– Пока держимся, – Семин не смотрел на Владимира, целясь из пистолета в новую жертву, – навылет прошла, кость не задета, справлюсь, не переживайте, Владимир Федорович.

– За тебя точно не переживаю, – подбодрил подчиненного Владимир. – Корректировщика не видел? Или Макарыча?

– Нет. Не попадались. Может, у Белорецкого?

Первая цепь была почти полностью уничтожена, оставшиеся в живых немцы попрятались в воронках. На помощь первой двигалась вторая цепь, из траншеи вылезала третья.

– Сколько ж там их еще? – крикнул Владимиру Семин. – У нас на всех патронов не хватит – с собой много принести не получилось. Думали у немцев разжиться, так им вроде самим надо, – пошутил он.

– Держись, поручик, я к Белорецкому.

Пригнувшись, Владимир побежал дальше. Обстановка у Белорецкого была пока получше, это и напрягало. В немецких окопах мелькало множество касок, но пока немцы в атаку не лезли, положив одну цепь, они сосредоточили основной удар в центре, на Семина и Аникеева.