Владимир Моргунов – Кто закажет реквием (страница 73)

— Вот именно, — с удовольствием произнесла Сафроновна. — Нехорошо совсем получалось — чехи-то эти совсем недавно вроде как отделиться от нас хотели, а тут еще к нам влезают в такое место, где объекты разные. Прокофьев вообще хотел тогда дочку свою за рубеж вывезти, на лечение. Но опять же — времена какие были, а? Это сейчас катаются туда-сюда, кто в Германии, кто в Америке лечится, а тогда — ни-ни!

Бирюков подумал, как бы половчее разузнать у Сафроновны о том, каким образом ей стало известно про намерение Виктора Прокофьева вывезти Галину на лечение за рубеж, но потом решил, что это значения не имеет. Важен был результат — Прокофьев пошел против Системы. Сам Бирюков не помнил, насколько часто лет двадцать назад упоминался в «голосах» Семипалатинск, велик ли был вокруг него шум. Скорее всего, что шума большого не было — тема не созрела еще.

— И не получилось у него, значит, дочку за границу отправить, — вроде бы равнодушно констатировал Бирюков.

— Не получилось. Но родственник их, чех, отец Власты, сюда приезжал. Недолго, правда, пробыл.

«Да, да, — подумалось Бирюкову, — и то ведь почти чудо — визы тогда далеко не всем открывали, а тут, в этих местах, небось и режим существовал какой-то особый. И Штястны наверняка стал интересоваться судьбой своей жены, матери Власты, и про причины болезни внучки стал расспрашивать. А Прокофьевы все и рассказали... Возможно, и не близостью полигона заболевание Галины было вызвано, но ведь человек всегда думает, что если найдена причина, то гораздо легче устранить последствия. Тем более, в тех случаях, когда речь идет о жизни и здоровье самого близкого человека.

А в том, что о каждом шаге Штястны здесь КГБ было известно, сомневаться не приходится. Если даже по официальной статистике в начале пятидесятых годов каждый четвертый или каждый пятый гражданин Страны Советов являлся сексотом, то бишь, штатным стукачом, то к началу семидесятых положение вряд ли сильно изменилось. Да и Сафроновна эта стучала, небось.»

— ... Да, — голос женщины вывел Бирюкова из раздумья, — привез этот чех висюльку такую золотую на цепочке. Большая штучка...

— Кулон, — сказал Бирюков.

— Что?

— Кулоном, говорю, эта вещь называется.

— Ну да, — слегка удивленно произнесла женщина. — Это у них, как это называется, фамильная драгоценность была. Когда Власту с матерью, значит, вывозили оттуда, так мать ее не взяла. А этот чех, отец Власты, драгоценность дочке и привез через столько лет. Только и у нее она не задержалась.

— Почему же не задержалась ?

— А пропала куда-то. Власта ее всегда носила, а как хоронили, так без нее была. Хотя ее и не узнать было — так, запеленатая в гробу лежала, лицо наполовину открытое. Катастрофа страшная, вы же знаете...

— Про катастрофу я знаю.

Старичок хомячка напоминает: щечки полненькие, отвисшие — но не от старческой дряблости отвисли, а от переполненности, от сытости многолетней. И цветом щечки розовенькие, не восковые, как обычно у стариков это бывает. Весь округлый старичок, мягкостью линий и в самом деле зверушку безобидную да ласковую напоминает, вот только глазки его — не просто злые, а бешено-злые — впечатлению о зверушке не дали сложиться.

— Олег Александрович, — Бирюков старался игнорировать взгляды-уколы, — я обещаю вам, что не дам этому делу хода...

— Какому делу? Вы меня просто шантажируете, — залепетал старичок-хомячок, захлебываясь собственной слюной и плохо справляясь с собственными губами и языком.

— Нам удалось установить, что именно вы обнажались у детского сада « Дюймовочка». Родители одной девочки обратились в наше частное сыскное учреждение, попросив разыскать пожилого человека, пристававшего к детям с гнусными предложениями. При желании — нашем желании — вас могут опознать две воспитательницы из этого садика и еще несколько девочек. Вы понимаете, что это может означать для вас?

Бирюков блефовал процентов на сорок, а может, и на все шестьдесят, но цели он достиг.

— Чего вы от меня хотите? — руки у старичка-хомячка тряслись.

— Вот это уже другой разговор. Я хочу, чтобы вы вспомнили события восемнадцатилетней давности. Вы тогда были в звании подполковника и допрашивали студентку третьего курса университета Викторию Прокофьеву. Она не местной была, из Казахстана. Вспоминайте, у нее дед отыскался из Чехословакии, а родители ее тоже были «под колпаком» у вашей организации. Вспомнили?

— Да, — кивнул старичок.

— Тогда расскажите все поподробнее, Олег Александрович.

— А какие могут быть подробности? — старичок, похоже, восстановил в памяти не только события, но и весь свой прежний образ, манеру держаться, свои ощущения от власти. — Она написала под мою диктовку заявление о том, что отказывается от намерения выехать из СССР.

— Но ведь ее родители вроде бы как раз тогда готовились сделать именно это. Написав такое заявление, она, по существу, отказывалась от своих родителей. Вы, конечно, пригрозили девушке отчислением из университета, «волчьим билетом» и прочими вещами из арсенала вашей карательной машины?

— Да, — опять злой взгляд, но теперь в нем твердость чувствовалась. — Она столько лет в университете училась, ее государство содержало, а тут возьми, да эти деньги, что на нее были потрачены, псу под хвост и засунь.

— Почему же псу под хвост? — невесело улыбнулся Бирюков. — Чехословакия все-таки в соцлагере была, в Варшавский договор входила...

— Чушь все это, — старичок махнул пухлой короткой лапкой. — Входили они все... Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит, так и они норовили под крылышко к Западу рвануть.

Бирюков вовремя остановил начинающееся проявление банального маразма.

— Ладно, Олег Александрович, оставим это. Вам, конечно, было известно, что вскоре после этого допроса родители Виктории Прокофьевой погибли там, в Усть-Каменогорске. Причем погибли при довольно загадочных обстоятельствах — у них вроде бы заглох мотор автомобиля на железнодорожном переезде. Они ведь могли бы выскочить из машины. Это была ликвидация, не так ли?

— Не знаю.

— Олег Александрович, вы лжете. У вас был друг-чекист из Усть-Каменогорска, помоложе вас. Когда он вышел на пенсию, то перебрался сюда, в Южнороссийск, поближе к фруктам и черной икре. Неужели же он по пьянке ни разу не похвалился вам своими подвигами и подвигами своих усть-каменогорских коллег? Чевычалов его фамилия. Он умер от инфаркта в прошлом году. Ему ведь теперь все равно уже. Ну, Олег Александрович, были подвиги?

— Ну были, были! — неожиданно тонким голоском взвизгнул старичок-хомячок.

Стальной якорек прочно уцепился за край бетонного блока, капроновая веревка, белея в темноте, ушла вниз.

— Не дрейфь, Николаич, — Клюев в черной маске с узкой прорезью для глаз выглядел устрашающе. Бирюков подумал о том, какое ощущение будет испытывать незнакомый человек, увидев его. Конечно, он и сам выглядел так же. — Не дрейфь, — повторил Клюев — Нам с тобой не в первый раз таким спортом заниматься приходится. Правда, на сей раз мы имеем застекленную лоджию, зато она очень близко от верха, на восьмом этаже.

Понятие низа Клюев, похоже, игнорировал. Он первым скользнул вниз по веревке, слегка притормаживая скорость спуска карабином. На уровне «удобного» восьмого этажа он завис, вытащил из небольшого рюкзачка пластырь, стеклорез. Пластырь разместился на стекле, потом Клюев, опираясь одной ногой о край ограждения лоджии, прочертил стеклорезом по стеклу большой овал. Легкое постукивание, негромкий треск — и кусок стекла вместе с пластырем был извлечен и полетел вниз, на разбитые внизу у дома огородики и клумбы с пожухшими стеблями растений.

Бирюков увидел, как окно лоджии распахнулось, и темная тень — Клюев — исчезла из вида.

Через пару секунд последовало легкое подрагивание веревки — знак того, что и Бирюков может спускаться.

В темноте совсем не чувствуется высота, что бы там ни говорили об особых свойствах вестибулярного аппарата. На лоджию Бирюков спустился совсем уверенно, без всякой дрожи в конечностях и без замирания внутри.

Клюев уже повторял операцию удаления стекла на окне, выходящем из квартиры на лоджию.

Удивительно, до чего крепким оказался сон у хозяев квартиры. Только когда Клюев уже открывал дверь, с постели вскочил мужчина. Он метнулся к столику, но Клюев сильным ударом ноги в живот отбросил его обратно на кровать.

Бирюков быстро пробежал через спальню, щелкнул выключателем у двери.

Крик ужаса замер на устах черноволосой женщины, откинувшейся на деревянную спинку кровати. Невестка умершего Чевычалова, жена его сына — Бирюков видел ее фотографию и раньше наблюдал за ней издали. Приятно сознавать, что ты, рискуя грохнуться более чем с двадцатиметровой высоты, попал хотя бы в нужную квартиру.

— Так, дамы и господа, — глухо произнес Бирюков. — Нас интересуют только золото, камешки и доллары. Будете вести себя тихо, останетесь живыми и невредимыми.

Последнее условие, пожалуй, уже не было выполнено — Чевычалов до сих пор лежал скорчившись, с побледневшим лицом. Очевидно, Клюев здорово «угостил» его по печени.

Долларов они не нашли, зато здесь же, в спальне, на подставке зеркала, сразу бросился в глаза массивный золотой кулон. На кулоне виднелась четко выгравированная надпись, латинская литера Р, перевитая с О. Павел и Ольга.