Владимир Моргунов – Кто закажет реквием (страница 72)

— Какому шефу? О чем вы? — десять против одного, что этот сукин сын недоумение разыгрывает, хотя разыгрывает неплохо.

— Да валите же! Сколько можно просить?

Молодой человек пожал плечами, повернулся, не спеша пошел к лестнице. То же самое проделал и его безмолвный партнер.

«... Почему Кретова пригласил? Потому что знаю его. Раньше дела всякие с ним имел общие. У него сейчас контора солидная, патентов всяких куча, связи старые остались. Связи — огромное дело. Без связей ты дерьмо, а со связями — человек.»

Бессвязное бормотание, потом повисла пауза. Зазвучал голос Клюева: «— Значит, ты пригласил Кретова, и он взялся за это дело — выслеживать легавых, девку выкрасть, Шабалову завалить?»

«— Не-а, — Брус зашелся тихим радостным смехом, — он сначала вообще не хотел мне помогать. Для него Колдун — пустой звук, хотя тот и «авторитет». Колдун — мой кореш. Я «бабки» Кретову предложил неплохие. Только ведь у него самого «бабок», что дерьма. Но дня через два он чуть ли не задаром вдруг захотел сам все сделать, сказал, что я вообще отвалить могу. В чем дело, говорю? А он начал мне что-то там травить про интерес профессиональный, про пятое-десятое. Но я же Сашку Кретова знаю, это такой змей, он выгоду нюхом чует под землей метра на три. Я думаю, положил он глаз на лопатник, на карман, то есть, того фраера закордонного? Мне Колдун за фраером наказал смотреть, чтобы с ним, значит, все в ажуре было и с девкой его тоже...»

Бирюков выключил магнитофон.

— Как тебе такое предположение — относительно того, что Кретов на «лопатник» Проусова глаз положил? — спросил он.

— Чушь собачья, конечно, — пожал плечами Клюев. — Брус ведь сам же говорил, что у Кретова «бабок» как дерьма. Впрочем, Брус жлобяра и представления у него обо всем самые что ни на есть жлобовские. Но то, что Кретов на порядок побогаче Проусова будет, факт почти несомненный. Нет, Проусов привлек Кретова чем-то иным...

— Скорее всего чем-то, с чем Проусов был связан или чего касался, — задумчиво произнес Бирюков. — Теперь нам однозначно известно, что Шабалова была ликвидирована исключительно по инициативе Кретова, Брус же занимался похищением Кристины, подменой, претворяя в жизнь сценарий Проусова.

— Может быть, стоит расспросить об этом самого Проусова? — предложил Клюев.

— А как ты его теперь достанешь, Проусова? Он ведь укатил, улетел, точнее, в свою благополучную альпийскую республику.

— ... В которой и у нас свои люди имеются.

8

— Здравствуйте, — этого человека Ян Проусов видел в первый раз в жизни, но то, что тот поздоровался с ним по-русски, его насторожило.

— Добрый день, — сдержанно ответил он.

— Меня зовут Станислав Кондратьев, — сказал гость и как-то виновато улыбнулся. — Я живу сейчас в Зальцбурге, в Вене проездом, а вообще когда-то был гражданином СССР. Вот ведь как получается, Ян, в России у нас с вами есть общие знакомые... Один из них — его фамилия Бирюков — знаком с вами, правда, только заочно.

— Я ему чем-то обязан? — еще больше насторожился Ян. После того, как во время последнего визита в Россию на него сначала напал неизвестный тип, а потом его же арестовали люди из МБ, Проусов ко многим вещам, связанным с этой страной, относился подозрительно.

— Нет, — поспешно ответил Кондратьев. — Это как раз он и просил передать. «Никто никому ничего не должен», — буквально так сказал. Но он хотел бы узнать у вас кое-что. Ваш бывший учитель Павел Штястны, жену и дочь которогo в сорок восьмом году выслали в Советский Союз, в Казахстан, разыскал только дочь — когда она уже была взрослой замужней женщиной. Возможно, Штястны говорил вам, какую фамилию носила в то время в Казахстане его дочь? Она оставила свою или взяла фамилию мужа?

— Зачем это вам? Зачем это ему? — вопросом на вопрос ответил Проусов.

— Я могу определенно ответить только на первую часть вопроса. Этот человек в свое время оказал мне услугу, которую трудно переоценить. А относительно того, зачем это надо ему — он сказал буквально следующее: «Проусов должен знать, зачем мне это надо».

— Да? — удивился Проусов. — Именно так и сказал?

— Именно так.

— Ладно, получается так, что я тоже кое-чем обязан этому вашему Бирюкову. Долги надо отдавать. Даже умершим... Вы, наверное, не совсем понимаете, о чем я сейчас говорю. Штястны верил в меня как в своего ученика, он предрекал мне будущее крупного ученого, а я занялся сочинительством, потому что это занятие более эмоциональное, волнительное и денежное. Возможно, я уже тогда предчувствовал, что изменю науке, а, следовательно, и Штястны — поэтому как бы заранее отдал долг, удочерив его внучку сразу же после его смерти.

Пересечь государственную границу Казахстана оказалось делом ненамного более сложным, чем выбраться в соседнюю российскую область.

И рубли российские, и язык русский — все здесь было в ходу, все принималось, все обменивалось.

В Усть-Каменогорск Бирюков попал уже к вечеру. Погода здесь была хуже, чем в Южнороссийске, хотя, как Бирюков определил по карте, находился он ненамного северней. Да, здесь уже дышал континент, здесь была Сибирь. К ночи стало совсем по-зимнему холодно, с Иртыша дул сильный ветер, а на лужах даже схватился тонкий ледок.

В квартиру номер семь дома с таким номером по улице, сохранившей свое революционное название, несмотря на обретение Казахстаном независимости, Бирюкова долго не хотели впускать. То ли хозяйка принимала его за «домушника», то ли наоборот, за представителя правоохранительных органов. Судя по бутылям на кухне и странноватому запаху, оттуда исходившему, там либо варилось какое-то хитрое наркотическое зелье, то ли гнали самогон даже не из табуретки, а из старой овчины.

Хозяйка, русская женщина лет шестидесяти, представившаяся просто Сафроновной, жила здесь с самого начала освоения целины, с пятьдесят четвертого года, а происхождение свое вела из Рязанской области, о чем она и поведала Бирюкову сразу, как бы предложив ему изложить в ответ свою краткую автобиографию.

Бирюков автобиографию изложил, соврав, правда, что в настоящее время он занят коммерцией и приехал сюда договариваться насчет поставки разных сельскохозяйственных продуктов из теплых краев.

Бывших своих соседей, Прокофьевых, Сафроновна на удивление хорошо помнила, хотя с тех пор, как их не стало, прошло уже восемнадцать лет.

— Стало быть, вы им родственником приходитесь? — в очередной раз уточнила она, хотя, похоже, и определила окончательно, что Бирюков к милиции никакого отношения не имеет и квартиру ее тоже грабить не собирается.

— Да, можно сказать, родственником. Не очень, правда, близким, — если бы он сказал, что приходится Прокофьевым зятем, то Сафроновна, скорее всего, просто не поняла бы его.

— А сами, значит, из Южнороссийска?

— Да-да, именно оттуда, — терпеливо продолжал отвечать Бирюков, надеясь на то, что если бы он был из Казахстана или из достаточно близко расположенного Новосибирска, например, то не представлял бы для хозяйки такого интереса — в первую очередь как потенциальный слушатель.

И он не ошибся — одиноко живущая Сафроновна обрадовалась, что появились свободные уши. Сначала Бирюков был ознакомлен с историей освоения целины, потом ему была прочитана краткая четвертьчасовая лекция по истории экологического движения «Семипалатинск-Невада». Был упомянут даже Олжас Сулейменов, как один из зачинателей этого движения. Сафроновна явно не относилась к любителям поэзии, она наверняка даже из любопытства не прочла ни одного стихотворения Сулейменова, когда узнала, что этот общественный деятель раньше был широко известен как поэт.

— Вот так мы тут и живем, как на пороховой бочке, — резюмировала она, явно довольная тем, что на склоне лет обнаружилось нечто интересное и в ее жизни, а еще больше тем, что, несмотря на такую жизнь, она сохранила здоровье и силы, чего никак не скажешь о других.

— Да, — продолжала эта крупнокостная широколицая женщина, — у Прокофьевых вот тоже — первая дочка нормальной получилась, со здоровьем, значит, все в порядке у нее было. А уж когда они двойню завели — ну, поздновато, может, завели, Власте-то, покойнице, тогда уже почти тридцать пять годочков было — то одна из близняшек чуть было не померла вскоре после рождения. Это уж мы сейчас все грамотные стали, понимаем, откуда все беды — от атома, будь он неладен, да еще от космоса — а тогда... Но Прокофьев, он и тогда в этом отношении подкованным был, «голоса» потому что слушал — по радио, я имею в виду. Вот когда у него дочка стала хворать, он, значит, вроде как компенсации у государства стал добиваться. В Москву писал даже насчет этого Семипалатинского полигона. Ну, времена, сами понимаете, не в пример нынешним были. Госбезопасность, — она с удовольствием произнесла это слово, — им, покойником, и занялась. Меня, как соседку, они тоже к себе не один раз вызывали. Для беседы.

— И о чем они с вами беседовали? — спросил Бирюков, очень правильно оценивший значение паузы, сделанной Сафроновной после объявления о том, что она удостоилась такой высокой чести.

— Так ведь все о них же, о Прокофьевых. У них к тому времени связь с заграницей еще обнаружилась.

Все правильно, Павлу Штястны именно тогда удалось их разыскать.

— Да, я слыхал об этом, — кивнул Бирюков, — в Чехословакии у них кто-то обнаружился.