Владимир Моргунов – Кто закажет реквием (страница 15)

Сохранились еще в тесной, давно обжитой, перенаселенной Европе такие вот места, ландшафтом напоминающие украинские Карпаты, где он когда-то бывал в отпуске, а тишиной и безлюдием — Мещеру, где он родился и вырос.

Теперь леса Карпат и леса Мещеры находятся в двух разных государствах. Он мало представлял себе, как это должно выглядеть. И Карпаты, и Мещера — все это было слишком давно. В последний раз он был в Союзе больше десяти лет назад — ездил туристом на Олимпиаду. А теперь он прервал даже связи с людьми, которые передавали ему сообщения в виде десятка коротких, только ему понятных фраз, а потом исчезали на месяц, на полгода.

Его сейчас звали Детлеф Петцольд. Впрочем, его давно уже так звали. Если бы, разбудив среди ночи, кто-то назвал его по имени, данному ему при рождении, он никак не отреагировал бы.

Сбегая вниз по склону, поросшему высокими папоротниками и лавируя среди кустов и стволов сосен, Петцольд не сразу заметил внизу, у самой дороги, ярко-синее пятно.

Синяя куртка женщины. Она сидела, положив голову на колени. Услышав шорох, женщина повернулась и увидела Петцольда.

— Эй! — окликнула она его. — Помогите мне, пожалуйста.

— Что у вас тут стряслось? — деловито поинтересовался Детлеф, приближаясь к женщине.

Лет двадцати восьми-тридцати. Лицо продолговатое, нос немного с горбинкой, глаза голубые, волосы светлые, без видимых признаков химических осветлителей. В общем, довольно привлекательная.

— Я подвернула ногу.

Она вытянула длинную стройную ногу, обутую в высокий, чуть ли не до колена полосатый носок и модную кроссовку на толстой, «губчатой» подошве.

С ней все ясно. На таких «подушках» хорошо бежать по твердому ровному покрытию, тогда они амортизируют, смягчают толчки, снижают нагрузки на суставы. А эта дуреха подалась в лес, где высокая подошва только увеличивает вероятность риска подвернуть ногу на неровной почве.

Он охватил крупной мускулистой ладонью ее щиколотку.

— Вот тут больно, так?

— Да.

— Ага, ничего страшного, просто сильное растяжение. В худшем случае — разрыв связок.

— Ну вот, вы меня утешили, — она улыбнулась измученной улыбкой.

— Как умею, — он угрюмо улыбнулся в ответ. — Где вы живете?

— Вообще-то я из Фрайбурга. Но здесь...

— Ладно. Считайте, что вам повезло До моего дома не больше полукилометра отсюда. Если вы не возражаете, я оттранспортирую вас туда, а уж оттуда отвезу домой.

Они прошли метров сто — Детлеф поддерживал ковыляющую незнакомку под руку, со стороны левой, подвернутой ноги.

— Послушайте, — сказал он. — Эдак мы и до вечера не доберемся. Людей здесь почти не встречается. Давайте-ка, я просто отнесу вас.

Не дожидаясь его согласия, он легко, словно невесомую, подхватил женщину на руки и быстро пошел, даже обрадовавшись тому, что нагрузка при сегодняшней пробежке-прогулке получилась больше, чем всегда.

Как и предполагал Петцольд, им никто не встретился по дороге к дому. Только на расстоянии метров в сто проехали два автомобиля. Если незнакомка боится быть скомпрометированной, то ее опасения напрасны.

Донеся женщину до своей калитки, Детлеф осторожно поставил ее на землю, потом достал ключ, отпер калитку.

— Прошу, — сдержанно пригласил он даму.

Она запрыгала на одной ноге, слегка касаясь опоры поврежденной ногой. Детлеф отметил, что незнакомка находится в прекрасной спортивной форме — прыжки ее были на удивление легкими, длинными, эластичными.

Словно уловив на расстоянии мысли Петцольда, та обернулась и сказала:

— Когда-то я была чемпионкой Эрфурта по прыжкам в длину.

— Вот как! Значит, вы с Востока.

Вообще-то он уже определил это по диалекту.

— Нет, я же вам сказала, что сейчас живу в Фрайбурге. А сюда я приехала к родственникам.

— Очень хорошо. Ковыляйте в дом, чуть позже я отвезу вас к ним. Это не очень далеко, надеюсь? — шутливо спросил он.

— О нет, не больше трех километров.

— Да вы не только выдающаяся прыгунья, но и неплохо бегаете длинные дистанции.

— Не смейтесь надо мной, пожалуйста.

— И не думал. Вы не возражаете, если мы выпьем кофе прямо на кухне?

— Что вы, какие возражения! Мне так неудобно, я причинила вам столько хлопот.

Она сидела на стуле с высокой резной спинкой (стул сделал он сам) и наблюдала, как хозяин наливает воду, разжигает горелку, засыпает кофе в кофемолку. Во время всех этих манипуляций он не произнес ни слова, даже не поинтересовался, как ее зовут.

— Послушайте, — окликнула его женщина, — мне было бы интересно узнать имя своего спасителя. Хотя, кажется, я его и так знаю.

— Вот как? — он обернулся, но большого удивления лицо его не выразило.

— Да, вас зовут Угрюмый, — сказала она, глядя прямо в глаза Детлефу.

Произнесла она это по-немецки — «мюрриш», неподражаемо грассируя на двух «р». Да, да, все правильно, берлинский диалект.

— Почему же Угрюмый? — он разглядывал ее, словно бы оценивая шутку.

— Не знаю, почему, но ведь вас так зовут, да? Честное слово, ногу я в самом деле подвернула. И я действительно живу во Фрайбурге. Зовут меня Маргитта Хоффмайстер.

— Хм, может быть. Но кто же вы такая, Маргитта Хоффмайстер?..

Он учился в инъязе и занимался тяжелой атлетикой. В спорте успехи были скромные — чуть-чуть не дотянул до кандидата в мастера спорта. Он помнил слова одного товарища, который утешал: «Не инвалид и то хорошо. В спорте первый разряд означает грань, отделяющую нормального человека от инвалида». Впрочем, отсутствие должного роста спортивных результатов следовало объяснить, скорее всего, скудноватым студенческим питанием. У Василия — так звали его тогда — была одна только мать, работающая учительницей, так что рассчитывать на достаточно серьезную денежную поддержку не приходилось.

Зато в другом он достиг успехов более чем выдающихся. Мать преподавала в школе немецкий язык, Василий учился в ее классе. Возможно, гены матери имели решающее значение, возможно, он просто не видел иного пути, кроме продолжения обучения тому, чему уже очень неплохо выучился. Перед уроком немецкого он переводил тексты одноклассникам, в институте переводил «тысячи» сокурсникам — все же больше сокурсницам, так как их было больше.

Он свободно говорил, мог достаточно похоже изобразить, например, саксонский диалект, регулярно слушал «Дойче велле» по транзисторному приемничку, ежедневно читал массу литературы — в том числе и суперзапретные «Штерн» и «Шпигель». Кроме того, он бегло читал по-английски и по-голландски, достаточно прилично знал датский.

Будь у Василия происхождение поприличнее, то есть, имей его родители социальный статус повыше, или удайся он внешностью, ему открылась бы карьера служащего торгпредства, переводчика при очень высоком начальстве или специалиста по древнегерманскому языку со степенью доктора наук.

Но сумрачного вида увалень со здоровенными крестьянскими ручищами, грубыми, словно вытесанными из дерева топором чертами лица, и небольшим ртом, будто бы тем же топором прорезанным, не очень-то вписывался в интерьер гостиных, залов для пресс-конференций и саммитов и прочих помещений, где суждено было блистать людям пусть и менее способным, чем он, но обладающими незаурядными способностями к извлечению пользы для себя из контактов с себе подобными. И не то, чтобы он был неловок, угловат — занятия спортом все же наложили отпечаток — но производил Василий впечатление человека маргинального, заранее обреченного на существование тускловатое, на выполнение функций «подхватчика».

Многие из легковесных его сокурсниц находили Василия к тому же и порядочным занудой, хотя очень охотно спали с ним. Что верно, то верно, душой компании он никогда не был. Даже выпив, он не становился оживленнее, разговорчивым, как часто бывает с людьми замкнутыми и немногословными.

Перед последним курсом его вызвали в деканат. Там желал видеть Василия Промыслова мужчина неопределенного возраста, внешности незапоминающейся, смахивающий на начальника отдела кадров или бухгалтера. Этот невзрачный мужчина сказал, что он из комитета государственной безопасности к предложил пройти в пустующую аудиторию.

Промыслов очень спокойно прикинул, кто же это мог «простучать» про наличие у него «бундесовской» литературы, существует ли еще возможность журналы спасти, и какая участь ожидает его самого — турнут или дадут закончить институт.

Но Владимир Федорович, как представился человек из органов, повел речь совершенно в ином ключе. Он предложил Василию не просто пошлое сотрудничество с грозной организацией — тогда, в семьдесят пятом, она вновь обрела черты печально знаменитого ЧК — он предложил работу после окончания института.

Промыслов говорил себе иногда, повторяя слышанное на какой-то диссидентской волне выражение, что советский человек относится к КГБ со смешанным чувством страха, любопытства и отвращения. Но теперь, получив, пожалуй, самое серьезное предложение в своей жизни, он вдруг осознал, что отвращения он не испытывает вовсе, страха — разве что самую малость, да и не страха вовсе, а осторожной опаски, а вот любопытства оказалось через край. В двадцать один год любому человеку хочется узнать многое, а Промыслов отличался повышенной любознательностью, хотя внешне не особо выказывал это...

С тех пор прошло ни много, ни мало восемнадцать лет. Детлеф Петцольд, бывший торговец автомобилями, уже перестал колесить по дорогам Германии, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Австрии. Оставив торговлю автомобилями, он осел в небольшой деревушке километрах в тридцати к северу от Фрайбурга. Здесь, в закутке между Францией и Швейцарией, много туристов, катающихся на лыжах зимой и просто путешествующих летом. Петцольд открыл автомобильную мастерскую, в которой кроме него трудились еще трое слесарей. Но года два назад он вдруг продал автомастерскую, хотя дела у него шли очень даже прилично, и стал работать водителем грузовика в небольшой строительной фирме.