Владимир Моисеев – Вот-вот наступит счастье (страница 3)

               — Противный мальчишка. Ты почему такой печальный? Случилось что-то?

               — Мне грустно. Помнишь Николеньку Пратова? Он учился вместе со мной в университете. Оказалось, что он — террорист, и его разыскивает полиция.

               — Это было так давно.

               — Он был моим другом. Зараза, что я говорю! Пратов и сейчас мой друг!

               — Человек сделал выбор, ты не можешь осуждать его за это. А ты сделал свой. Каждому из вас придется отвечать за свои поступки. Сейчас пришла очередь твоего друга. Он знал, на что идет.

               — Он остался ученым.

               — Подумаешь! А ты стал писателем, и что с того?

               — Я завидую Николеньке.

               — Ерунда. Это он должен завидовать тебе.

               — В городе неспокойно.

               — Почему эти люди так любят огонь и запах гари? — грустно спросила тетя Клава, она умела мгновенно менять тему разговора. — Что это за мания такая — поджигать дома? Неужели они огнепоклонники?

               — Считаешь, что я должен у них об этом спросить? — пошутил Зимин.

               — Не вздумай, они опасные люди.

               — Не волнуйся, тетя, поджигатели меня не интересуют. Хорошо было бы написать о мужественных людях, которые взялись за оружие, чтобы защитить свое природное право на научное любопытство.

               — У тебя должно получиться.

               — Многих из них я знал. Рассказали им в детстве, что любое безнаказанное преступление порождает новое, еще более страшное, а они запомнили. Запрет заниматься наукой для них преступление против интеллектуального прогресса. Вот они, значит, и борются против Запрета. Как умеют.

               — Люди никогда не любили умников, — сказала тетя Клава. — От них одни неприятности.

               — Дома поджигают не умники.

               — Это пусть полиция разбирается.

               — Наши умники не поджигатели — они современные юродивые, профессиональные мученики. Кстати, неплохо придумано. Выгодное дельце, если разобраться. Буквально за бесценок приобретается право безошибочно отличать прогресс от регресса, добро от зла, правого от виноватого, а возвышенное от обыденного. Попробуйте возразить мученику. Уверяю, что вы до конца дней своих будете отмываться от клейма душителя свободы, реакционера, врага прогресса, жандарма, демагога и...

               — За ужином тебе действительно лучше помолчать. Когда ты был маленьким, то очень хорошо умел слушать. Не перебивал, потому что не любил спорить. Изредка кивал, когда был согласен. Но не часто.

               — Сейчас трудно отыскать хорошего собеседника. Вот я и потерял форму.

               — Ничего удивительного. Ты стал большим и почему-то решил, что настало время, когда слушать должны тебя. Твоя привычка превращать любую беседу в монолог производит на людей ужасающее впечатление. Сегодня будет не так. Ты исправишься и удивишь меня. Будешь слушать моего профессора. Он тоже любит поговорить.

               — К сожалению, сегодня не получится. Занят. Дела. Завтра должен представить рукопись в издательство.

               — Это безобразие, Зимин. Неужели тебе трудно хотя бы раз в жизни сделать приятное любимой тетке?

               — Обязательно. В следующий раз. Сегодня я устал, не знал, что проводить время в Зоне досуга так утомительно. К тому же я и в самом деле должен вечером поработать с текстом.

               — Твою книжку все равно никто не напечатает.

               — Знаю. Но это не значит, что ее не надо было писать. Мама говорила: «Не оставляй рукописи незаконченными, доводи работу до конца, чтобы в любой момент, когда они вдруг понадобятся, ты достал их из тайника и предъявил издателю».

               — Моя сестра, светлая ей память, в таких вещах знала толк. Тебя покормить?

               — Если можно, кофе с крендельком.

               — Отлично! Таким ты мне больше нравишься!

               — Только я недолго. Прости, но я действительно спешу.

               — Хорошо-хорошо. Я справлюсь с профессором сама.

               Профессор Лобов был точен. Это был самоуверенный, знающий себе цену сорокапятилетний мужчина. Он любил подчеркивать свою принадлежность к высшим слоям аристократии. Нарочитая точность была для этого весьма полезным инструментом. Лобову нравилось наблюдать за тем, как собеседники теряют дар речи, столкнувшись с присущим ему снобизмом и высокомерием.

               Он страстно желал сделать Клавдию своей подругой жизни. По его мнению, она была идеальной женщиной: достаточно впечатлительной, чтобы с немым восторгом выслушивать его монологи, и при этом достаточно умной, чтобы понимать, о чем в них идет речь. Это весьма редкое для женщины сочетание качеств, заставляло профессора вновь и вновь посещать особняк вдовы.

               На этот раз профессор явился с огромным букетом цветов, бутылкой шампанского и коробкой шоколадных конфет. Он не боялся показаться банальным.

               Клавдия перепугалась.

               — У меня складывается впечатление, дорогая подруга, что всякий раз, увидев меня, вы почему-то цепенеете от восторга. Это так завораживает! Вот бы на мое появление так реагировали технические работники Коллегии, — пошутил Лобов, подмигнув Клавдии.

               — Со мной такое бывает. По счастью, не часто. Обычно при вашем появлении я тихо радуюсь.

               — Где ваш племянник Зимин? Он, кажется, занимается сочинительством?

               — Зимин — писатель и очень талантливый!

               — Жаль, что это умирающая профессия. Придется ему подыскать другое ремесло.

               — Я ему обязательно передам.

               — Разве он сегодня не составит нам компанию?  Я же просил вас обязательно пригласить его на ужин. Мелкое непослушание так раздражает!

               — Не вышло. У него дела.

               — Не хочу слышать отговорки. Никому не позволено нарушать мои планы.

               — Зимин всегда поступает по-своему.

               — Я встречал таких людей. Они забавные. Но их время давно прошло, отныне им придется подчиняться общим правилам, например, приходить, когда зовут.

               Клавдия оцепенела, но на этот раз не от восторга, а от непонятного ужаса, который проник в ее душу. Лобов это заметил.

               — Дорогая моя подруга, вы не должны так откровенно зависеть от своего племянника. Это недопустимо. В конце концов, вы состоятельная вдова, вам принадлежит сеть ресторанов быстрого питания «Колобок». Собственность должна добавлять вам уверенности.

               — Профессор, вы никогда прежде не интересовались моим имуществом.

               — Это так романтично — не впутывать деньги в наши отношения. Я давно забыл о существовании денег. Это очень удобно. И вам понравится. Люди быстро привыкают к хорошему.

               Клавдия была потрясена.

               — Ну вот, вы опять оцепенели, — сказал Лобов. — Может быть, продолжим разговор за ужином? Что-то я проголодался.

               Клавдия накрыла в столовой. Лобов произнес подходящий случаю тост:

               — За здоровье прекрасной дамы! — и принялся за еду, он действительно обладал завидным аппетитом.

               В тишине прошло десять минут. Наконец, Клавдия не выдержала:

               — Профессор, вам не нравится мой племянник?

               — Писатель Зимин? А почему, собственно, он должен мне нравиться? — искренне удивился Лобов.

               — Хотя бы потому, что он мой племянник.

               — А, в этом смысле. Простите, дорогая, я задумался. Не сразу сообразил, о чем вы. Дела, заботы, никому ничего нельзя поручить. Все приходится делать самому. И рад бы бросить работу, но мой удел — побеждать!

               — Вы не ответили на мой вопрос.

               — Зимин — часть вашей жизни, дорогая моя подруга, я знаю про его существование. Этого достаточно.

               — Он очень умный. Вы читали его книги?

               — Представьте себе, пролистал.