Владимир Моисеев – Вот-вот наступит счастье (страница 25)
— Оскорбительное?
— Да. Зависеть от глупой случайности или чьей-то оплошности — оскорбительно. Нам бы хотелось, чтобы справочник стал главной книгой культа, показал, что смерть может быть красивой и, в ряде случаев, полезной.
— Вы хотите, чтобы некоторые люди умирали?
— Практическое бессмертие уже достигнуто. Но смерть окончательно так и не побеждена. Мы все равно теряем близких. Смириться с этим трудно. Людей это бесит, и они совершают опрометчивые поступки, теряют ориентиры, впадают в депрессию. Вот почему растет количество самоубийств. Можно пожалеть людей, а можно поставить вопрос иначе. Нужны ли нам дезертиры и предатели? Так в Храме называют самоубийц.
— Дезертиры и предатели, — повторил Зимин. — Не слишком ли строго вы относитесь к растерявшимся людям? По-моему, вы должны им помогать?
— Послушайте, — возмутился Кузьма. — Не я, а вы должны бороться за чистоту рядов.
— Расставлять оценки незнакомым людям не входит в мои обязанности.
— Как здесь у вас все устроено! Что ж, не получилось договориться с вами, поищу для серьезного разговора другого чиновника.
С этими словами Кузьма решительно покинул кабинет. Зимин немного растерялся. Он так и не понял, что от него нужно было проповеднику. Были и еще вопросы, на которые он хотел бы получить ответы. Например, почему не всем выдают рецепты на таблетки? Это бессмысленно. Все, кто захочет стать бессмертным, смогут достать таблетки и без официальной регистрации. Черный рынок никто не отменял. Но кому-то зачем-то понадобилось составлять списки тех, кому в бессмертии будет официально отказано. Надо будет спросить об этом у Нау. Он должен знать.
И еще надо было обязательно выяснить, почему власти с таким равнодушием относятся к пропаганде смерти? Как будто это их совсем не касается. Если на время стать циником, то можно подумать, что это их устраивает.
Иногда Зимину приходилось сталкиваться с абсолютно необъяснимыми вещами. Так, в некоторых молодежных группировках, добровольное расставание с жизнью вдруг стало считаться патриотическим поступком. А в модных ночных клубах, за небольшую плату, стали обучать людей «красиво» совершать самоубийства. Некоторые способы теперь официально считались модными. Каждый может самостоятельно выбрать, как он собирается расстаться с жизнью, с мучениями или без. Получилось, что смерть неожиданно приобрела романтический оттенок.
Город охватило разудалое безумие. Кроме религии, обожествляющей смерть, появились многочисленные колдуны и медиумы, предлагавшие современные способы связи с душами умерших. Тем, кто не интересуется модными клубами, медиумами и религией, смерть тоже была не безразлична. По ночам по городу стали бродить озабоченные одиночки с бейсбольными битами. Они подстерегали случайных прохожих и выбивали им мозги из головы — вернуть душу в бесконечное путешествие, так они это называли. Полиция получила право отстреливать ночных убийц без суда и следствия, но это не помогло исправить ситуацию. Полицейские были напуганы не меньше горожан, охота на полицейских стала любимым занятием ночных убийц.
Странным образом изменился и сам Зимин. Он стал жестоким и заставил себя забыть о милосердии до лучших времен. Он перестал писать тексты, его интересовало лишь одно — как добиться того, чтобы бессмертные люди не уничтожили друг друга. Если бы удалось разговорить хотя бы одного поджигателя, ему стало бы спокойнее, но они по-прежнему молчали на допросах. Зимин понимал, что пора было действовать решительнее. И он боялся, что какая-нибудь чудная пружинка у него внутри треснет, и он действительно начнет действовать. Жестоко, как того требует оперативная обстановка. Прибавится крови! Остановиться будет трудно.
Но пружинка оказалась из крепкого сплава. Сломать ее было непросто. Зимину хотелось разобраться в ситуации, не более того. Это не было желанием сделать правильный выбор. Ему хотелось побороть инстинкты, отказаться от поднадоевшего права выбора и поступать как должно. Выбор для него стал пустым звуком. Решал он другую задачу. Из головы у него не выходила притча о добром дурачке и злом умнике. Вреда и от одного и от другого, как известно, примерно одинаково. В притче говорится, если человек не понимает, что происходит вокруг него, ему никогда не стать порядочным человеком. И любые его попытки творить добро обернутся адом кромешным. Как известно, благие намерения ведут в ад, особенно, когда ошибаешься в выборе направления. А непонятливые люди заблуждаются чаще других, не правда ли?
После обеда Василий привел на допрос интересного человека. Задержали его в особняке высокопоставленного чиновника, он пробрался в подвал, посрамив хваленую частную охрану. Застукали его с лопатой и ломом в руках. Не было смысла утверждать, что он заблудился, или что хотел почитать вслух стихи в романтическом месте. Он пришел с определенной целью. Какой? Собственно, это и должен был выяснить Зимин.
— Вы поджигатель?
— Нет. Какое страшное обвинение!
— У вас обнаружили при задержании зажигалку или спички?
— Нет. Я не курю.
— Вас обнюхивали?
— Несколько раз. Это было оскорбительно. Хотите? — задержанный протянул руки Зимину, тот не удержался и понюхал. Нет, керосином не пахло.
— Так зачем вы забрались в особняк?
— Понимаете, гражданин начальник…
— Координатор.
— Понимаете, гражданин координатор, у меня есть тайна, я с детства увлекаюсь историей. Мама говорила, что это когда-нибудь выйдет боком. Теперь я понимаю, на что она намекала.
— Не понял, — сказал Зимин.
— Меня поймали, скрутили руки, доставили в тюрьму, сейчас привели на допрос. Что в этом хорошего? Но я ведь не виновен.
— И все-таки. Что вы делали в особняке?
— Видите ли, я археолог.
Зимин вспомнил шофера автобуса.
— Вы фундаментальный археолог? Ищите сокровища в фундаментах особняков состоятельных людей?
— Откуда вы знаете?
— Работа у меня такая — все знать. Кто сообщил вам о кладе?
— Никто не сообщал. Нет никакого клада.
— Так кого дьявола вы там делали?
— Видите ли, я решил устроить временное хранилище, собрал немного вещей, которые будут ценны лет через триста. Думаю, прикопаю, а потом найду! Мы же теперь бессмертные, почему бы триста лет не подождать!
— Вы меня разочаровали. Всего лишь мошенничество.
— Ерунда. Так сейчас многие делают. Почему меня одного преследуют? Возмутительно!
— Отвечу так. Вас поймали на месте преступления.
— Ерунда. Я буду виновен только через триста лет.
— А проникновение в чужое жилище?
— Но не с целью воровства. Скорее, наоборот!
«Приехали, — подумал Зимин с ожесточением. — Вот уже начались проблемы с фундаментальной археологией. Кто бы мог подумать»!
За время работы координатором у Зимина скопилось слишком много вопросов, на которые мог ответить только Нау. Но он заходил в контору редко. Зимин попробовал найти правильные ответы самостоятельно, однако у него ничего не вышло, он с огорчением отметил, что его голова в последнее время стала работать хуже. И об этом было бы неплохо спросить.
Но у Нау каждый раз были готовы свои вопросы.
— Поговорим? — спрашивал он, когда неожиданно появлялся. — Мне нравится с вами беседовать. Люблю людей, умеющих слушать. Особенно, если они принимают близко к сердцу понятия, которые им растолковываешь.
— Вам, наверное, докладывают, что я не справляюсь со своими обязанностями?
— Нет. Вы на хорошем счету.
— Странно.
— Почему вы так решили? — спросил Нау.
— Я люблю задавать вопросы. Любопытство — главный мой недостаток. Наверняка создается впечатление, что я недостаточно лоялен.
— Чепуха. Задавайте свои вопросы.
— Удалось ли доказать причастность старых ученых к поджогам?
— Нет.
— Но почему тогда науку запретили?
— Никто ее не запрещал. Люди продолжают работать, только в других местах и на других хозяев, а вот знать об этом положено не всем. Простым людям достаточно новой науки. Она понятнее. Так проще добиться практического бессмертия для всех.
— Не для всех, — возмутился Зимин.
— Для всех, кто разделяет наши принципы.
— Почему Коллегия с такой терпимостью относится к пропаганде смерти?
— Мы — реалисты. Некоторое снижение численности населения неизбежно. Более того, оно полезно, поскольку позволяет разумнее распределять ресурсы, необходимые для удовлетворения потребностей бессмертного населения.
— Вы о золотом миллиарде?
— Это, конечно, приблизительная цифра. Правильнее говорить о ста миллионах, как о низшей границе. Сильнее сокращать популяцию нельзя, так как это неминуемо приведет к интеллектуальному вырождению.