Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 29)
Александр стоял, принимая на себя этот шквал, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он пытался поступить правильно. А правильное оказалось самым разрушительным из всех возможных выборов.
Ночь поглотила лагерь, но не принесла покоя. Раскол был слишком глубоким, чтобы его можно было залатать дежурствами. Сторонники Крага мрачно дежурили по своим углам, бросая злые взгляды на Александра и его «подопечного». Сам Александр, измотанный морально и физически, не мог уснуть, его бдительность была притуплена внутренней борьбой. Ирина устранилась, предоставив им самим разбираться с последствиями.
Именно этой разобщённостью и воспользовались.
На рассвете их разбудил не крик часового, а леденящее душу ощущение пустоты. Место, где сидел связанный Ллойд, было пусто. Веревки лежали на земле, аккуратно разрезанные.
Сначала – шок. Потом – тихий, сдавленный стон Рунара:
– Свитки… Мои исследовательские свитки… Они исчезли.
Он рылся в своей поклаже, его лицо становилось всё бледнее. Исчезли не все. Только самые ценные. Те, что содержали расшифровки древних руин, карту с маршрутом к Укрытию и заметки о слабостях Тени.
Или, возможно, это было нечто иное. Краденый предмет менялся, но суть оставалась прежней:
Если это карта – они слепы и обречены блуждать в болотах.
Если это лекарства – следующий раненый умрёт в муках.
Если это ключевой артефакт – их миссия обречена на провал с самого начала.
Неважно, что именно было украдено. Важен был факт.
Правда, которую Александр пытался защитить, оказалась ловушкой.
Краг не кричал. Он подошёл к Александру, и его лицо выражало уже не ярость, а нечто более страшное – ледяное, безразличное торжество.
– Ну что, судья? – его голос был тихим и острым, как лезвие. – Доволен своим решением? Ты так боролся за его невиновность… и он отблагодарил нас. Он забрал у нас шанс на спасение.
Он медленно обвёл взглядом бледные, полные ужаса лица остальных.
– Он был предателем. А ты… ты его главный сообщник. Может, и не по злому умыслу. По глупости. Но от этого не легче.
Александр стоял, глядя на пустое место и разорванные верёвки, и в его ушах звучал тот самый, едва уловимый обрывок смеха, который он сохранил. И сейчас он казался не утешением, а самой горькой насмешкой. Он сохранил свою душу и отдал их шанс на выживание.
Тень не просто наблюдала. Она использовала его принципы как оружие против них всех. И это оружие оказалось смертоноснее любого клинка.
Ярость, копившаяся ночь, вырвалась наружу с утроенной силой. Она была уже не хаотичной, а сфокусированной, целенаправленной – и оттого ещё более страшной.
– Я же говорил! – взревел Краг, но на этот раз его рёв был подхвачен единодушным рыком толпы. Его палец, словно копьё, был направлен прямо в грудь Александру. – Я говорил! Но ты, со своим гуманизмом, со своей жалостью! Ты своими руками вложил в него нож, который он воткнул нам в спину!
Слова «нож в спину» вызвали физическую реакцию. Несколько человек инстинктивно почувствовали спины, их лица исказились гримасами ненависти и страха.
– Он украл карту! Мы заблудимся и сгинем в этой трясине!
– Из-за тебя! Все из-за тебя!
– Ты предатель! – это крикнула уже не Краг, а одна из женщин, её голос сорвался на визг. – Хуже того шпиона! Ты притворялся своим, а на деле ты ему потворствовал!
Фраза «потворствующий врагу» повисла в воздухе, ядовитая и прилипчивая. Она была страшнее прямого обвинения в шпионаже. Она рисовала Александра слабым, наивным глупцом, чья сомнительная мораль оказалась дороже жизней товарищей.
Все обвинения, все страхи, вся горечь от потери Элвина и теперь – от побега Ллойда – обрушились на одного человека. На Александра.
Он стоял, окружённый кольцом оскаленных лиц, и видел в их глазах уже не подозрение, а уверенность. Уверенность в его вине. Его гуманизм, его попытка сохранить человеческое достоинство в этом аду, стал в их глазах доказательством его предательства.
Краг подошёл вплотную, его дыхание было тяжёлым и горячим.
– Твоя «справедливость» стоила нам единственного шанса, – прошипел он так, что слышал только Александр. – Ты не достоин быть с нами. Ты – дыра в нашей обороне. Ты – угроза.
В этих словах не было вопроса. Был приговор. И Александр с ужасом понимал, что для этой обезумевшей толпы он теперь был не носителем Ключа, не странным парнем с силой, а главным врагом. Позорным козлом отпущения, на которого можно было свалить весь свой страх и всю свою ярость.
Он пытался спасти душу Ллойда и сохранить свою. В итоге он потерял и то, и другое, и приобрёл ненависть всех, кто остался.
Их ярость была слепой и стремительной. Не нужно было уговоров – всё, что осталось от группы, как один организм, рванулось в погоню. Гнев был топливом, страх – кнутом. Александр был втянут в этот поток, затравленный взглядами, живое воплощение их общей ошибки.
Они мчались по следам, оставленным на влажной земле, глухие ко всему, кроме жажды мести. И тогда они наткнулись на него.
Ллойд. Он стоял посреди небольшой поляны, спиной к ним, неподвижный. Его фигура казалась неестественно прямой.
– Держите его! – проревел Краг, и они, как стая гончих, бросились вперёд, чтобы окружить его.
Именно тогда мир перевернулся.
Тела первых преследователей, ворвавшихся на поляну, вдруг бессильно рухнули на землю, не издав ни звука. Не от стрелы или клинка – они просто падали, как подкошенные. Остальные, в том числе Александр и Краг, замерли на краю, в ужасе вглядываясь в происходящее.
И тогда «Ллойд» обернулся.
Это была не его плоть. Это была кукла, слепленная из грязи, мха и болотного тумана, с грубо налепленными чертами лица. И она таяла на глазах, расползаясь вязкой чёрной жижей по земле.
Засады не было. Не было и заговорщиков, поджидавших их в укрытии.
Была лишь эта жуткая, бессмысленная инсценировка.
И тогда Рунар, его голос дрожал от осознания чего-то ужасного, прошептал:
– Это… ловушка-призрак. Ментальная мина. Она не причиняет физического вреда… Она просто… вышибает разум. Оставляя тело невредимым.
Они осторожно подошли к упавшим. Их товарищи были живы. Они дышали. Но их глаза были пусты и широко раскрыты, в них не было ни капли осознания. Они были пустыми сосудами.
Шок сменился леденящим душу откровением.
Ллойд не убегал
И самая горькая ирония заключалась в том, что если бы они не поддались ярости, если бы остались вместе, рационально оценили ситуацию… этой ловушки можно было бы избежать.
Александр смотрел на пустые глаза своих товарищей, а затем на разлагающуюся куклу-приманку, и его охватила новая, всепоглощающая волна ужаса. Это была не война. Это была жестокая, расчётливая игра. И они были в ней пешками, подталкиваемыми к самоуничтожению.
Они отступали от поляны с «умственной миной», таща за собой тела ошеломлённых товарищей, как разбитая армия после сокрушительного поражения. Ярость сменилась глухим, безнадёжным ужасом. Они брели, почти не глядя по сторонам, их бдительность была убита шоком.
Именно поэтому они почти наткнулись на него.
Тело Ллойда лежало в неглубокой канаве, всего в сотне шагов от лагеря. Его шея была неестественно вывернута, а на лице застыла маска немого ужаса. Он не выглядел как хитрый предатель, совершивший побег. Он выглядел как жертва.
Рунар, всё ещё дрожа, опустился на колени. Он не стал осматривать тело. Вместо этого его взгляд упал на предмет, зажатый в окоченевшей руке скрибента. Не украденные свитки. Не карта.
А маленький, грубо вырезанный из тёмного дерева значок. Три впадины.
И рядом с телом, на земле, валялся смятый, испачканный грязью клочок пергамента. На нём было нацарапано несколько слов, почерк был нервным, торопливым:
«ОНИ ЗАСТАВИЛИ МЕНЯ. ПРОСТИТЕ. ОН СРЕДИ…»
Фраза обрывалась.
Наступила тишина. Но на этот раз это была не тишина шока, а тишина страшного, окончательного прозрения.
Ллойд не был предателем. Он был пешкой. Приманкой. Настоящий враг, тот, кто дергал за ниточки Тени, заставил его сыграть свою роль – вызвать подозрения, спровоцировать раскол, а затем и побег, который заведёт их в ловушку. А потом устранил его, чтобы замести следы и оставить их в уверенности, что виновный «справедливо» наказан.
Все обвинения, вся ярость, всё моральное превосходство Крага и чувство вины Александра – всё это оказалось фарсом. Жестоким спектаклем, разыгранным настоящим предателем, который всё это время наблюдал за ними и смеялся.
Александр медленно поднял глаза от тела и встретился взглядом с Крагом. В глазах воина не было торжества. Был лишь животный, немой ужас. Ужас от осознания, что его «правосудие» с самого начала было ошибкой. Что он, своими руками, загнал в угол и обрёк на смерть невинного человека.
А потом, медленно, как один человек, все выжившие повернули головы и оглядели друг друга.
Фраза «ОН СРЕДИ…» висела в воздухе, невысказанная, но видимая каждому.
Настоящий предатель был здесь. Среди них. И он только что заставил их собственными руками уничтожить друг друга.
Тишина после обнаружения тела Ллойда была громче любого взрыва. Она была тяжёлой, густой, наполненной леденящим душу осознанием. Все обвинения, все подозрения, всё это время они смотрели не туда.