Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 13)

И тут он это понял.

Он смотрел на нее, и в его сознании была дыра. Зияющая, немотая пустота. Он знал, что у него был отец. Он знал, что любил его. Он помнил факты – его имя, как он погиб. Но он не мог увидеть. Он не мог вызвать в памяти его лицо. Оно было смазанным пятном, как старая, выцветшая фотография. Ощущение, что должно быть теплое и дорогое, было холодным и плоским. Он пытался сжать в памяти образ – улыбку отца, морщинки у глаз, – но там ничего не было. Только знание, что когда-то это было.

Его охватила паника. Тихая, внутренняя. Он не закричал. Он просто стоял, пытаясь пробиться через эту стену в своем же разуме. И не мог.

Через несколько часов головная боль прошла. И вместе с ней, как по волшебству, вернулось и лицо отца. Ясное, живое, полное тепла. Он чуть не заплакал от облегчения.

Он нашел Рунара.

– Это сработало, – сказал он, и его голос дрожал. – Растение живое. А я… я на несколько часов забыл лицо своего отца.

Рунар поднял на него взгляд, и в его глазах не было удивления. Только подтверждение самого страшного прогноза.

– Не контроль, – прошептал маг. – Симбиоз. Ты не командуешь силой. Ты кормишь ее. А она… забирает плату. Случайным образом. На этот раз – память. В следующий… кто знает?

Они стояли друг напротив друга, и между ними висела простая, ужасающая истина. Они измерили дозу яда. И теперь знали, что даже самая малая доза калечит. Просто не всегда сразу и не всегда заметно для окружающих.

Это знание осело в нем не как озарение, а как тяжелый, холодный шлак на дне души. Он сидел у потухшего костра, сжимая в руке обычный камень, и перебирал в уме факты, как безжалостные бухгалтерские отчеты.

Факт первый: Сила реальна. Она может стирать тварей Тени. Она может, возможно, нанести удар такой мощи, что изменит ход войны.

Факт второй: Цена реальна. Не абстрактная, а очень конкретная. Его кровь. Его память. Его эмоции. Сама ткань его личности.

Факт третий: Контроля нет. Есть лишь сделка с дьяволом, условия которой диктует дьявол. И с каждой сделкой дьявол забирает себе кусочек его души.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. От усталости? От страха? Или это были уже последствия – тонкое разрушение нервной системы, начавшееся с первого же использования?

И тогда к нему пришло не решение, а приговор.

Он не сможет использовать эту силу в каждой стычке. Он не сможет стать живым оружием, на которое уповают Краг и его сторонники. Потому что, прежде чем он успеет стереть достаточно тварей, чтобы изменить баланс сил, он перестанет быть им. Александром. Тем, кто сражается за что-то.

Он станет пустой оболочкой. В лучшем случае – безумцем, одержимым Шёпотом Пустоты. В худшем… В худшем он станет новым врагом. Существом, которое не просто слушает Шёпот, а говорит его голосом. Существом, которое будет не стирать тварей, а переписывать реальность согласно голодной, безразличной логике Небытия. Он станет тем, против чего они сейчас сражаются, только наделенным силой Ключа.

Сила могла изменить исход войны. Но только если ее приберечь. Как последний патрон. Как ядерную кнопку, до которой нельзя дотрагиваться, пока враг не будет стоять в дверях командного бункера.

Ей можно будет воспользоваться лишь однажды. В самый последний, самый отчаянный миг. Когда цена уже не будет иметь значения, потому что альтернативой будет полное уничтожение.

И даже тогда, нажав на эту кнопку, он, скорее всего, уничтожит и себя. Но к тому моменту, возможно, это будет уже не он. А лишь бледная тень, которую не жалко.

Он поднял голову и увидел, как Краг тренируется с топором, его движения полны новой, обретенной надежды. Он увидел Ирину, которая смотрела на него с тревогой. Он увидел Рунара, который изучал его с магической отстраненностью, как интересный, но опасный феномен.

Они не понимали. Они видели либо оружие, либо угрозу. Они не видели смертника, который уже принес себя в жертву, просто еще не нажал на спуск.

Он сжал камень в ладони до боли. Это была простая, честная боль. Боль живого существа. Вскоре, он знал, и она могла стать для него недоступной роскошью.

Сила была. Но пользоваться ею – значило медленно совершать самоубийство, превращаясь в того, кого придется убить своим же товарищам. И этот вывод был тяжелее любого врага, мрачнее любой Тени. Потому что он означал, что его единственная настоящая битва была не с врагом, а с самим собой. И проиграть ее было страшнее, чем проиграть войну.

Они снялись с лагеря на рассвете, как и планировали. Движение было механическим, лишенным прежней, хоть и хрупкой, общности. Раскол не затянулся. Он замерз, как грязный лед на поверхности реки, скрывая под собой бурные течения.

И теперь, идя по тропе, они образовывали вокруг Александра странный, невидимый периметр. Никто не шел рядом с ним. Ирина и Рунар держались впереди, их спины были напряжены, будто они ожидали удара в спину. Их взгляды, украдкой брошенные через плечо, были полны не заботы, а бдительности, как смотрят на спящего зверя в клетке.

Краг и его сторонники шли сзади. Но и их взгляды, устремленные на Александра, не несли дружелюбия. В них была жажда. Нетерпеливое, голодное ожидание. Они смотрели на него, как на запертый арсенал, ключ от которого нужно было просто подобрать. В их молчании читался один вопрос: «Когда? Когда ты снова это сделаешь?»

Александр шел в одиночестве в центре этой живой цепи. Он чувствовал их взгляды на своей коже – одни холодные и острые, как иглы, другие – горячие и липкие, как смола. Он был больше не лидером. Он был объектом. Живым оружием, чью мощь они видели своими глазами, но чью цену и непредсказуемость не могли до конца осознать.

Лес вокруг, обычно полный скрытых угроз, теперь казался ему безопаснее, чем его собственные спутники. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял вздрагивать не только его, но и всех остальных. Они ждали, что он среагирует. Что его рука снова потянется к Ключу. Что он снова сотрет какую-нибудь угрозу, заплатив за это новой частью себя.

Он ловил себя на том, что избегает смотреть на них. Особенно на Ирину. Потому что когда он смотрел на нее, его внутренний взор, испорченный прозрением, снова видел не женщину, а узор. И его «рука» – та часть, что была вратами для Мощи, – снова по привычке тянулась к темным, спутанным нитям ее усталости и боли. Искушение «исправить» все еще висело в нем, сладкий и смертельный яд.

Он сжимал кулаки, чувствуя, как холодный осколок Ключа давит на грудь. Он не был их спасителем. Он был их самой страшной ловушкой. И самым ужасным было то, что они, затаив дыхание, ждали, когда эта ловушка захлопнется, надеясь, что она заберет с собой их врагов, а не их самих.

Путь к Последнему Узлу продолжался. Но теперь они несли с собой не только старые обиды и страх перед Тенью. Они несли с собой тикающую бомбу в облике человека. И все, включая саму бомбу, с замиранием сердца ждали того момента, когда счетчик достигнет нуля.

Осколок Ключа на его груди больше не был просто холодным камнем. За ночь с ним произошла странная метаморфоза. Теперь он был… теплым. Не уютным теплом очага, а тревожным, живым теплом, словно внутри него билось крошечное, чужеродное сердце. Эта теплота была едва заметной, но постоянной, как лихорадочный жар, и Александр чувствовал ее сквозь ткань рубахи – назойливый, неумолимый пульс.

Но это было не самое страшное.

Иногда, когда ветер стихал и в лесу наступала тишина, а его собственные мысли на мгновение умолкали, он улавливал вспышки.

Не в глазах. Глубоко в сознании. Короткие, обрывочные, как кадры из чужого сна.

…вкус крови и страха, не его собственный, а горловой и дикий, орчий…

…ощущение падения с высоты, ветер свистит в ушах, и пронзительный ужас, что это конец…

…лицо эльфийки, не Лэриэль, а незнакомое, искаженное болью, и шепот: «Мать, прости…»

Это были не его воспоминания. Они были чужими. Обрывками того, что он стер.

Тварь, уничтоженная в бою. Ее последнее, животное ощущение себя, ее страх – все это не исчезло бесследно. Оно впиталось в Ключ, как вода в губку. И теперь, когда Ключ «ожил», эти обрывки начали просачиваться обратно в его разум.

Он становился свалкой чужих кошмаров.

Он шел, стиснув зубы, пытаясь отгородиться от этих посторонних вторжений. Но они приходили без предупреждения, вкрадываясь в паузы между его собственными мыслями. Он ловил себя на том, что по непонятной причине ненавидит запах гвоздики – тот самый, что любила та самая незнакомая эльфийка. Или что его рука непроизвольно сжималась в жесте, которым Краг привык держать топор.

Ключ больше не был просто инструментом. Он становился симбионтом. Паразитом, который не только пожирал его самого, но и засорял его сущность обломками тех, кого он уничтожал.

И самое ужасное было в том, что эта чужая боль, эти обрывки чужой жизни, начинали ощущаться… привычно. Как будто они всегда были его частью. И он с содроганием думал о том, что будет, когда этих обрывков станет слишком много. Смешается ли его собственное «я» с этим хаосом чужих смертей и страхов? Станет ли он просто сосудом, наполненным эхом уничтоженных им существ?

И в тишине своего разума, за стеной чужих воспоминаний, он слышал тихий, довольный Шёпот. Ему нравилось это смешение. Ему нравилось стирание границ. Потому что в конечном итоге все должно было стать одним. Большим, единым Ничто.