Владимир Мигунов – Сказки, которые забыли спросить. Роман о черте, менеджере и петухе (страница 5)

– Она здесь? – спросил Илья, глядя на умирающую деревушку из пяти домов, три из которых явно были нежилыми.

– Не совсем, – буркнул Петрович. – Это только адрес для почты. Её дом – дальше. Туда дороги нет.

Они оставили «Пассат» у последнего обитаемого дома, под присмотром хмурого мужика с топором (Петрович кивнул ему, и тот, к удивлению, Илья, кивнул в ответ – без страха, с каким-то деловым пониманием). Далее шли пешком через поле к густой, невесёлой на вид ольховой рощице. Петрович нёс клетку с Царём, Илья – сумку с припасами.

– Почему «не совсем»? – не удержался Илья.

– Потому что её дом стоит на Меже, – отрезал Петрович, не оборачиваясь. – Между нашим миром и.. их. Он может быть тут, а может – чуть в стороне. Зависит от многих вещей. От времени суток. От фаз луны. От того, помнят ли о ней.

Рощица оказалась не такой густой, как казалось. Сквозь чащу внезапно открылась поляна, а на ней – изба. Не сказочная теремок с коньками, а обычная, очень старая, почерневшая от времени пятистенка. Но было в ней что-то неправильное. Окна казались разной величины, дым из трубы стелился не вверх, а как-то боком, цепляясь за ветви яблони, а сама изба стояла чуть криво, будто вросла одним углом в землю глубже, чем другим.

На лавочке у крыльца сидела старуха. Не сморщенная карга из сказок, а женщина крепкого сложения, с лицом, вырезанным из морёного дуба, и седыми волосами, заплетёнными в одну тугую, странным образом блестящую косу. Она не вязала, не пряла. Она щипала пучок какой-то травы, внимательно разглядывая стебли.

Петрович остановился в десяти шагах от изгороди, поставил клетку и.. выпрямился. Илья с изумлением увидел, как с него спадает маска делового превосходства. Он не стал робким, нет. Но в его позе появилось… присутствие. Осознание того, что он на чужой, очень старой территории.

– Марфа Игнатьевна, – сказал он четко и ясно.

Старуха подняла глаза. Глаза были светлыми, почти прозрачными, как у совы, и смотрели они не на Петровича, а сквозь него, будто оценивая не человека, а след, который он оставил в мире.

– Петрович, – отозвалась она. Голос был низким, зернистым, как осенняя земля. – Занесло. Да ещё и не одного. И птицу принёс. Боевую. Чует, поди, что к чему.

Царь, словно в ответ, ткнулся клювом в прутья клетки. Марфа Игнатьевна кивнула, будто получила подтверждение.

– Входи, коли пришёл. Только сапоги-то оставь. И ты, – она кивнула Илье, – тоже. Не городская грязь у меня на полу.

Переступив низкий, стёсанный ногами порог, Илья на секунду потерял равновесие. Не потому, что споткнулся. Просто левое ухо вдруг оглохло, будто его залили водой, а в правом пронзительно зазвенело. Мир перед глазами поплыл, цвета стали ярче и ядовитее – красный половик горел, как уголь, тени в углах сгустились до черноты. Он моргнул – и всё встало на место. Только запах в избе теперь казался ещё гуще (сухие травы, тёплая печь, старая древесина), а тишина – такой плотной, что в ней слышалось собственное биение сердца. Петрович бросил на него быстрый, понимающий взгляд: "Порог. Привыкай. Здесь всегда так."

Внутри обстановка была бедной, но всё имело свой, выверенный за века порядок. Петрович сел на указанную ему табуретку с видом провинившегося школьника. Илья пристроился рядом.

Они рассказали. О стройке, о панике, о вылетающих из розеток гвоздях и оживающей технике. О попытке договориться «по-современному». Петрович, к своему удивлению, опустил глаза, когда Марфа бросила на него тяжёлый взгляд после слов «криптовалюта» и «бинауральные ритмы».

Когда Марфа упомянула перерожденцев, её голос стал глухим, как земля зимой.

– Перерожденец, Петрович, – повторила она, отрывая взгляд от травы и впиваясь в него светлыми, нестареющими глазами. – Это не про то, что сменил шкуру. И не про те твои пиджаки. Это про душу, что сбилась с пути и начала свою тропу выдавать за большую дорогу. Ты когда-то знал, как пахнет настоящий страх. Не тот, что от призраков в подъезде, а тот, что стоит в воздухе перед первой грозой, когда сама земля замирает в ожидании удара. Ты знал, как слушать шёпот воды в роднике, а не гул в трубах. А теперь ты подменяешь суть красивой упаковкой. Криптовалюта духам места… – она покачала головой с нескрываемым презрением. – Это всё равно что голодному псу кинуть нарисованную на бумаге кость. Он не просто обидится. Он поймёт, что ты его за дурака держишь. А с дураками здесь не церемонятся. Съедают. И не подавятся.

Петрович не спорил. Он сидел, опустив взгляд, и впервые за многие века чувствовал не злость, а стыд. Не деловой, не ситуативный, а древний, детский стыд перед тем, кто был мудрее, старше и честнее. Он вспомнил. Вспомнил тот самый запах перед грозой. Вспомнил, как сам, молодой и дикий, дрожал от него, чувствуя свою ничтожность перед лицом стихии. И как потом, много позже, научился этот страх… продавать. Упаковывать в красивые обещания и сладкие уговоры. Он продал не только чужие души. Первым делом он продал и переделал свою собственную.

– Помнишь, – вдруг, неожиданно мягко, сказала Марфа, – как к тебе первый раз пришёл тот князёк, Андрейкой звали, кажись? Не за советом. За одобрением. Хотел дубраву под пашню пустить. И ты ему сказал то, что хотел услышать. Не правду, что дубрава старая, домовитая, не пустит. А то, что он силён и волен делать что хочет. И что будет ему удача… за небольшую плату. С той поры, поди, и пошло.

Петрович молча кивнул. Он помнил. Помнил алчные глаза князька и первый, ещё пахнущий лесной смолой и простодушием, обман. С него всё и началось. С той первой, мелкой, казалось бы, сделки.

– Исправить можно, – Марфа выдохнула, возвращаясь к щипанию травы. – Но не снаружи. Изнутри. Придётся разобрать тот самый костёр, из уголька которого ты нынешний вырос, и сложить заново. А это больно. Очень. Будто кожу с живого снимают.

Эти слова висели в воздухе избы, тяжелее запаха сушёных трав. Илья смотрел то на старуху, то на Петровича, и ему стало ясно: их путь – это не просто цепочка ритуалов. Это хирургическая операция над душой его странного напарника. И он, Илья, волей-неволей стал ассистентом на этой операции. От этого стало не по себе, но и любопытно. Что останется от Чёрта Петровича, если с него действительно снимут все наслоения хитрости и сделок? Будет ли там что-то живое?

Марфа положила траву, её светлые глаза сузились. "Ты, Петрович, всю жизнь играешь в бирюльки. То в княжеские, то в боярские, а ноне – в эти… компьютерные. А суть-то одна: торгуешь тем, что сам давно растерял. Перерожденец." Петрович не стал спорить, лишь уголок его рта дёрнулся – то ли от обиды, то ли от признания правды.

Марфа молча выслушала. Потом встала, подошла к окну, где висел пучок засушенного чертополоха, и сорвала один колючий лист.

– Дайте-ка землю с того места, – сказала она Илье.

Тот, подготовленный Петровичем заранее, достал из сумки маленький холщовый мешочек. Марфа высыпала горсть земли на стол, плюнула на неё, бросила сверху колючий лист и накрыла ладонью. Минуту сидела так, не шевелясь. Потом резко убрала руку.

Илья ахнул. Земля под листом шевелилась. Не как от червей, а как будто сама по себе, образуя крошечные холмики и впадинки. На мгновение они выстроились в ясный, жутковатый узор: крошечный силуэт экскаватора, а вокруг него – семь чётких углублений, как семь ран или семь печатей. Затем земля содрогнулась, и рисунок рассыпался. А засохший лист чертополоха… позеленел на глазах, стал сочным, и из его пазухи проклюнулся маленький, ядовито-яркий шип. Царь, до этого момента хранивший молчание, вдруг громко и тревожно захлопал крыльями в клетке, будто увидел в этой движущейся земле давнего врага.

– Ой-ой-ой, – безо всякого удивления протянула Марфа. – Да он не серчает. Он вскипел. Как смола в огне. Вы ему не одну обиду нанесли, а все, какие можно. Он теперь не хранитель, он язва на теле места. Пока все зарубки не загладите – не отцепится.

– Какие зарубки? – спросил Илья, чувствуя, как у него в груди холодеет. Он представлял себе один сложный ритуал, а не… «все».

– Старые правила нарушили, – Марфа ткнула пальцем в ожившую землю. – Шумом святотатственным его оглушили. Порог без спроса переступили. Дара не оставили. Имя, его забытое в грязь, втоптали. Семя молодое погубили. Тень свою железную на владения его набросили. И свидетеля последнего не почтили. Семь раз прогневили. Семь раз извиняться надо.

"Семь… – тихо повторил Илья. Его мозг, заточенный под управление проектами, уже бешено строил диаграмму Ганта отчаяния. – Марфа Игнатьевна, а есть ли… приоритет? Какая обида самая опасная? Или их нужно закрывать в строгом порядке?"

Старуха хмыкнула, будто услышала знакомую глупость. "Опасны все, милок. А порядок… порядок они сами себе выберут. Начнёшь замаливать Шум – вылезет Порог. Заткнёшь Порог – заноет Семя. Как цепь. А ты пока цепь эту не разорвёшь – не выпрямишься."

– Как… как это исправить? – переспросил Илья, уже смирившись с отсутствием логистики.

– Умом-то как? – Марфа усмехнулась, обнажив крепкие желтые зубы. – Книги читать будете? Доклады составлять? Нет, милок. Каждую обиду тот заглаживать должен, кто её помнит и умеет с такими делами говорить. И каждый случай – свой ключ, своя дорога, своя цена.