Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 98)
– Подожди, Володя, мы вроде с тобой не так уж давно общались, и ты придерживался иных взглядов…
– Ну что ты удивляешься – жизнь-то меняется.
И тут я сообразил: «Значит, всё-таки его подлечили и даже внушили позитивные мысли…»
Говорю:
– Ты знаешь, я тебя совсем не понимаю и принять твоей позиции не могу.
Разрыв произошёл, что называется, на почве политических разногласий. Я встал и ушёл, говорить нам было не о чём.
В 1994 году Кучинский снял кино под названием «Хоровод», и Саша Литвинов передал мне от него приглашение на премьеру. Отказываться неудобно, да и вообще любопытно посмотреть, что снял коллега, и я отправился смотреть новый Володин фильм. Это был бред сумасшедшего.
Наконец-то Кучинский смог освободиться от моего тлетворного влияния и заговорить языком авторского кино. Среди сценаристов значился Георгий Бурков, хотя он умер в 1990-м, а значит, сценарий создавался каким-то причудливым образом. Ещё один соавтор «Хоровода» – Володя Гуркин, который ещё и отметился ролью злобного энкавэдэшника, символизирующего грехи тоталитаризма. Ещё в фильме сыграли Маша Голубкина, Ваня Охлобыстин, Сергей Маковецкий… Новая картина Кучинского отличалась ложной многозначительностью, содержала множество загадочных аллюзий, таинственных символов и, разумеется, была глубоко антисоветской.
После сеанса я, опустив глаза, пролепетал создателю картины: «Интересно, интересно…» И постарался как можно скорее уйти с презентации. Отношения у нас не восстановились, хотя Володя, наверное, на это рассчитывал. Мы всё дальше расходились в своих взглядах на кино, политических предпочтениях, да и вообще выпивать с ним я опасался, мало ли как подействует на Володю спиртное. Мне хватило истории с масонами, хотя и раньше в поддатом состоянии Володя мог вести себя неадекватно. Помню, как-то обмывали мою новую машину, и Кучинский пристал: дай, мол, порулить. Сели в «Волгу», а он как газанёт. Я смотрю, его развезло совсем, кричу: «Стой, хватит!», а он только раззадоривается. Помню, меня страшно возмутил этот случай, слава богу, что ещё никого не сбили…
Пару лет мы с Кучинским не виделись, какие-то обрывочные сведения о нём доходили через Сашу Литвинова, который продолжал с Володей общаться. В апреле 1996-го Саша мне предложил съездить к Кучинскому в гости. Тот написал сценарий, хотел его нам прочитать, и я бы не согласился, но фильм планировался к запуску на нашей студии «Жанр», так что пришлось ехать. Кучинский жил недалеко от меня, на Ленинградке; мы с Литвиновым приехали, а у Володи уже сидел парень, довольно молодой, где-то под сорок, как выяснилось, оператор его предыдущего фильма Александр Шумович – он специально приехал в Москву из Киева, чтобы послушать сценарий и обсудить предстоящую работу. Наташа Монева тоже была дома, но в разговорах наших участия не принимала.
Расположились на кухне, Володя читал сценарий, то и дело подливая коньяк себе в рюмку. Я не пил, потому что приехал на машине, а слушать сочинение Кучинского на трезвую голову оказалось мучительно. Жанр намечающегося фильма можно было определить поговоркой: «Бой в Крыму, всё в дыму, ничего не видно…» Нам презентовалось нечто из разряда элитарного кино, напрочь лишённого каких-либо мотиваций и логики, впрочем, задачи быть понятным автор перед собой явно не ставил. Кто, чего, кому, для чего – какая разница? Зачем задумываться о формальной стороне, когда художник идёт по стопам великого Тарковского? Другое дело, что создаёт он карикатуру на своего кумира, но и это вопрос вкуса, личных предпочтений…
И вот дошло до обсуждения. Литвинов уклонился от дискуссии, парень из Киева помалкивал – он вообще, кажется, за весь вечер не проронил ни слова, а я постарался проявить максимум дипломатичности, надеясь поскорее откланяться. Разговор получался фальшивым, вдаваться в детали замысла было совершенно бесполезно, и я стал закруглять беседу, объяснив, что мне пора домой.
– Посиди ещё! – сказал Володя. – Ну чего торопиться? Мы с тобой как-то в последнее время совсем не общаемся…
И такой он весь раздобревший, добродушный, что пришлось посидеть ещё, но вежливость вежливостью, а пора собираться. Уже когда я оказался возле вешалки, заметил из коридора Володю, он был в комнате, стоял на стуле – что-то доставал с верхней полки шкафа, а когда заметил меня, закрыл ящик, как мне показалось, смутившись, и разочарованным тоном сказал:
– Ну что, всё-таки уходишь?
– Поздно уже, в следующий раз подольше посидим, – ответил я дежурными фразами.
– Жаль, – вздохнул Володя, – так толком и не поговорили…
Литвинов тоже решил уходить вместе со мной, мы попрощались с хозяином, спустились к машине, я довёз Сашу до дому и отправился к себе, а утром мне позвонил Литвинов с вопросом:
– Владимир Валентинович, вы знаете, что произошло?
– О чём ты?..
– Мы с вами ушли, а Кучинский достал с антресолей охотничье ружье, пошёл на кухню, там к нему спиной сидел этот парень из Киева, а напротив – Наташа. Володя приставил к затылку парня ружьё, выстрелил, тот упал, обливаясь кровью. Он убил его наповал.
Потом в милиции мне показывали фотографии, и я сказал, что это ошибка: парень из Киева был в белой рубашке, а этот в чёрной, на что мне ответили, что это белая рубашка, просто она почернела от крови.
Когда Кучинский убил этого несчастного, он взял на мушку жену и сказал: «Ну, рассказывай, что у тебя с ним было».
Наташа пыталась успокоить мужа, но он продолжал держать её на мушке, и только к утру, когда хмель понемногу сошёл, он вдруг сказал: «Господи, кажется, я совершил нечто ужасное…» Он послал её в магазин за спиртным, Наташа смогла выйти из квартиры и вызвала милицию. Когда она вернулась домой уже вместе с милиционерами, Кучинский был мёртв – застрелился.
Уверен, ружьё было заготовлено для меня, и Наташа потом говорила, что пока Володя держал её на прицеле, то кроме всего прочего сказал: «Жаль, Меньшов ушёл, я бы с ним разобрался…»
Если бы я засиделся на кухне подольше, он успел бы вернуться из комнаты и пальнуть. Ещё несколько секунд, и мы бы не разминулись. Если бы Володя к моменту моего появления в коридоре достал с антресолей ружьё и слез со стула, он бы наверняка выстрелил.
47
О белых пятнах биографии, постмодернизме, лучших ролях Веры Алентовой, французском акценте Лобоцкого, исторической неизбежности и абсолютной свободе
Удивительно, но когда вспоминаю прошлое, мне кажется, что жизнь была сконцентрирована исключительно вокруг снятых фильмов, а ведь их не так много, а значит, из поля зрения выпадают не просто отдельные годы, а целые пятилетки, десятилетия. Что же я делал в это время? Оглядываешься назад, и белые пятна биографии выглядят устрашающе, и невольно задумываешься об упущенных возможностях, хотя, с другой стороны, я ведь работал: участвовал в телепроектах, выступал перед зрителями, ездил на фестивали, прочитал огромное количество книг, увидел множество картин и спектаклей, преподавал во ВГИКе, играл в театре, много снимался, особенно после нашумевшего «Ночного дозора». Но, видимо, это удел режиссёра – жить от фильма к фильму. В промежутках между картинами умещаются подробности быта, малоинтересные для широкой публики, и нереализованные замыслы, которые, по большому счёту, никого особо не волнуют. Главное, то, что останется в истории, зафиксировано на плёнке.
Окончив «Ширли-мырли», я снова начал искать материал для кино, по-прежнему хотел высказаться о временах перестройки, порассуждать о причинах распада СССР. Потребность в гражданском высказывании подогревалась прессой, телевидением, где история моей Родины, Советского Союза, представлялась упрощённо, глумливо, лживо. Кроме того, я продолжал следить за книжными новинками, надеясь найти в современной литературе достойную основу для фильма, однако чего-то по-настоящему стоящего не попадалось. Наступала эпоха постмодернизма, а в кино этот художественный метод не срабатывает. Постмодернистская литература эксплуатирует чужое, наработанное предшественниками, а потому изначально вторична, но если в прозе можно спрятаться за стилистическими эффектами, то в кино необходимо «мясо» – сюжет, история, герои, характеры, новизна. В кино постмодернизм выглядит мятым паром.
И всё-таки я честно пытался рассмотреть в мутном потоке литературных новинок что-то стоящее. Помню, познакомился с Сорокиным, правда, личное общение не добавило ему очков. Решительно не понимаю тех, кто его экранизирует. Каждой новой картине по сорокинским книжкам раздавалось столько авансов, публику с головой накрывала волна благожелательных отзывов, но итог каждый раз один – провал, завоевать зрителя не получалось. Так постепенно и отвадили у нас народ от отечественного кинематографа. Люди перестали ходить в кино не только потому, что многие кинотеатры закрылись, – им просто нечего было смотреть.
В поисках материала я хватался за любую призрачную надежду: прочту что-нибудь мало-мальски заслуживающее внимания и сразу ищу номер телефона, созваниваюсь с автором, договариваюсь о встрече. Так, без каких-либо последствий, познакомился с Галковским, который увлёк меня на какое-то время, но и в этом случае пришлось иметь дело с постмодернистской эстетикой. Она оказалась такой заразительной, что даже в детективный жанр проникла. Акунин ведь тоже постмодернист: читаешь его, принимаешь всё за чистую монету, но в какой-то момент он обязательно проколется, собьётся на цитирование. Начал я «Шпионский роман» читать, умиляясь, как же всё замечательно у него закручивается, был заинтригован, пытался по ходу повествования предугадать, каким же образом автор выйдет из положения… А никаким не выйдет! Собьётся на штампы, почерпнутые из классики жанра, чуть ли не из «Места встречи изменить нельзя».