Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 77)

На мировые премьеры меня не пускали, видимо, объясняя принимающей стороне, что режиссёр чрезвычайно занят. А когда уже стали возникать совсем неловкие ситуации, за границу начали посылать Веру – так она объездила несколько десятков столиц, появляясь на обложках иностранных журналов и раздавая интервью. Куда-то ездила одна, в какие-то страны с Муравьёвой или Баталовым, а я всё пытался навести справки, почему меня не пускают. Поразительно: в иностранной прессе о фильме отзывались восторженно, называли визитной карточкой СССР, но режиссёр, этот фильм создавший, не мог представлять страну за границей.

Я пытался выяснить причину, но на мои вопросы только пожимали плечами. Пошёл к директору «Мосфильма», а Николай Трофимович Сизов говорит что-то невнятное: «Ты знаешь, не время обсуждать этот вопрос, пока картина на слуху…» Пошёл к Филиппу Тимофеевичу Ермашу, начальнику Госкино, надеясь, что хотя бы он разъяснит, всё-таки человек в ранге министра. Ответ такой: «Не стоит тебе вообще поднимать эту тему…»

Да что за чёрт! И тут новость: оказывается, картина выдвинута на «Оскар». Узнал я об этом, что называется, из газет – случайно попалась на глаза заметка. Я совершенно не был осведомлён о деталях выдвижения, думаю, этот вопрос обсуждался если не в ЦК, то, по крайней мере, в секретариате Союза кинематографистов, и, скорее всего, при выборе руководствовались тем, что Брежневу очень понравилось наше кино, как будто он даже пересматривал его три раза подряд, хотя, думаю, Леонид Ильич и внимания бы не обратил, если бы на «Оскар» выдвинули другую картину.

Позже в прессе мелькнула информация, что «Москва слезам не верит» вошла в номинацию. Но мы в Союзе толком даже не знали, как устроена американская система, не интересовались ею, что, в принципе, объяснимо и по большому счёту правильно. «Оскар» – чужой праздник. Призы Американской киноакадемии – это, по сути, аналог премирования на нашем Всесоюзном кинофестивале. Что-то подобное есть и в других странах, но только американцам удалось сделать свой внутрикорпоративный конкурс событием мирового масштаба.

Я до этого даже не интересовался, кто от нашей страны выдвигался, кто номинировался, кто получал американскую премию, разве что запомнил журнальную фотографию Люси Савельевой 1968 года с «Оскаром» в руках. Бондарчук тогда в США не поехал, потому что снимал в это время кино, и отправили исполнительницу роли Наташи Ростовой.

Зато со времён перестройки Россия стала остро переживать, получит Ди Каприо премию за лучшую мужскую роль или нет. Даже пари заключают, делают ставки, и ажиотаж этот выглядит странно, а порой унизительно: да зачем он вам нужен, этот американский «Оскар» – осколок чужой жизни? Казалось бы, живите своей, не поддавайтесь на манипуляции, на изощрённую рекламу, так ведь нет: сидят до утра у телевизора, смотрят прямую трансляцию, ощущая себя причастными к чему-то великому.

И тут я получаю письмо из Америки, которое пришло по адресу «Мосфильма». Текст на иностранном, поэтому пришлось быстро искать кого-то со знанием английского. Выясняется: меня с супругой приглашают на церемонию вручения 30 марта 1981 года, но приехать надо заранее, 27-го. Потому что там будет какой-то ланч для номинантов, а в последующие дни другие важные мероприятия. В конце письма приписка: дорога за ваш счёт, – что усугубляло моё и так незавидное положение невыездного.

Я стал наводить справки, а что же это такое – «Оскар», и выяснил, что до меня в номинацию «Лучший фильм на иностранном языке», кроме «Войны и мира» Бондарчука, попадали «Братья Карамазовы» Пырьева, «Чайковский» Таланкина, «А зори здесь тихие» и «Белый Бим Чёрное ухо» Ростоцкого. То есть опыт поездок на церемонию в Лос-Анджелес у наших кинематографистов был, дошли до меня какие-то обрывки чужих впечатлений о яркой церемонии, и я решил пойти к Ермашу, сообщить о приглашении из Америки. Пришёл как ни в чём не бывало, можно сказать, по бытовому вопросу – поинтересоваться, могут ли нам оплатить дорогу в Америку, потому что никаких соображений, где взять деньги, у меня не имелось.

Филипп Тимофеевич нашёл прекрасный выход из положения, не стал в очередной раз придумывать версии, искать обоснования моего невыездного статуса, он просто насмешливо поинтересовался:

– А ты знаешь, кто там ещё кроме тебя в списке претендентов?

– Нет, – сказал я.

И Ермаш огласил список: Иштван Сабо, Акира Куросава, Франсуа Трюффо, Карлос Саура…

Расчёт оказался верным: я устыдился. Мыслимо ли трепыхаться, да ещё и денег на поездку у государства просить, когда результат предрешён: в списке претендентов – классики мирового кинематографа.

И я ушёл от Ермаша, подбадривая себя, что и номинация – серьёзный успех, который поможет прокатчикам вернуть деньги, привлечёт внимание критики и в итоге пойдёт на пользу картине.

И вот 30 марта я пытаюсь поймать «Голос Америки», но ничего у меня не выходит – шумы и шорохи вместо новостей. Спускаюсь в машину, включаю приёмник, ищу на коротких волнах зарубежные радиостанции, слышу еле-еле обрывки фраз, точно разобрать не получается, но общее настроение улавливаю – в Америке что-то случилось. Лёг спать и только утром прочитал в газете, что совершено покушение на Рейгана, и в знак солидарности с президентом Американская киноакадемия на день перенесла церемонию.

31-го я уже не стал ловить «Голос Америки»: разница во времени с Лос-Анджелесом всё равно 11 часов. Лёг спокойно спать, понимая, что новости из США будут только завтра утром, впрочем, не могу сказать, что меня будоражили мысли о распределении наград: тщетность надежд была очевидна, хотя, разумеется, было любопытно, кто же всё-таки получит «Оскар» – великий японец, знаменитый француз, талантливый венгр?

И вот – 1 апреля. Я проснулся и, собравшись, поехал в Союз кинематографистов, уже и не помню с какой целью. Иду себе по коридору, слышу кто-то вслед: «Ой, а вот и наш „Оскар“ пришёл». Оборачиваюсь, реагируя на шуточку, смотрю – знакомая. Спрашиваю:

– Ну что, кому дали?

– А ты не знаешь? Тебе.

Я киваю понимающе – 1 апреля, и двигаюсь как ни в чём не бывало дальше, но опять по пути кто-то мне про «Оскар» говорит, и, продолжая натянуто улыбаться, я иду по своим делам, а когда уже вернулся домой, звонит по телефону Вера из театра: «Слушай, ко мне тут пришли корреспонденты, говорят будто мы получили „Оскар“…»

Но толком ничего не известно, и эта история по-прежнему напоминает розыгрыш. А потом – звонок из Госкино, просят прийти, и я уже начинаю понимать зачем. Еду в Госкино, захожу в кабинет главного редактора Даля Орлова, а там уже сидит радостный Сизов:

– Ну что, мы тебя поздравляем!

– И вы считаете это нормально, что режиссёр не смог получить приз? – говорю я раздражённо. – Красиво, что меня не пустили в Америку?

– Ну ладно, ладно, – начал успокаивать Николай Трофимович, взяв примирительный тон.

Гораздо позже я узнал из опубликованных воспоминаний Олега Янковского любопытную историю. Он оказался на Берлинском фестивале в компании наших кинематографистов, и как раз в это время в Америке должно было проходить вручение «Оскара». Наши решили посмотреть по телику прямую трансляцию – хорошая возможность увидеть знаменитую церемонию и убедиться, что Меньшов пролетает фанерой над Парижем. Собрались у кого-то в номере вокруг телевизора – Янковский, Гурченко, Абдрашитов, Михалков, ещё кто-то из киношников. И тут – немыслимое – ведущий объявляет: победитель в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» – «Москва слезам не верит». И, описывая впечатления советской делегации, Янковский пишет: «Михалков почернел и запил…» Ну, насчёт «запил» – не думаю, но напился – вполне вероятно.

Конечно, этот «Оскар» стал для нашей кинематографической общественности ударом. Первая реакция: «Они что там, с ума сошли?» А потом пришло понимание: награждение уже случилось, теперь нужно как-то жить с этим, придумать, как относиться к картине, ведь с американским знаком качества её не так просто выбросить на свалку истории.

Многие ждали, что кино выйдет в тираж, но шли годы, десятилетия, и ничего подобного не происходило. Скорее наоборот, в общественном сознании место картины со временем становилось только прочнее.

Помню, Михаил Ильич Ромм говорил мне о понятии «попасть в обойму». Имелось в виду семь патронов, семь фильмов, семь имён, которые остаются в памяти, символизируют эпоху, исторический отрезок. Попасть в обойму сложно и, если туда добавляется новый патрон, то обязательно вместо отстрелянного. Люди годами ждут, чтобы оказаться в обойме, локтями толкаются. Чётко определяют для себя цель и рвут жилы, чтобы получить этот статус. У меня никогда не получалось даже сформулировать для себя подобную задачу, а уж тем более предпринимать специальные усилия для её решения.

Многие мои коллеги смогли смириться с тем, что я оказался в обойме, только к концу тысячелетия. Смирились, что из обоймы меня не отстрелить. Потому что публика продолжает смотреть картину. Вроде ничем уже народ не удивишь, все всё знают наизусть, но если по телевизору повторяют «Москву…», человек, наткнувшись на неё, почему-то начинает смотреть. Если заметит, проходя мимо телевизора, скорее всего притормозит, потом присядет – только на минуточку, но в итоге досмотрит до конца (такое пишут нам в письмах после каждого показа фильма по телевизору). И уже появились дети, которые не знают исторической подоплёки, не ощущают так остро обаяния эпохи, для них кино – примета времени, в котором жили их родители, дедушки-бабушки. Новым поколениям как будто по наследству передали чувство любви к фильму «Москва слезам не верит».