Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 49)
Так что, когда я появился в театре, впереди меня бежала восторженная молва: будущий кинорежиссёр, любимец Ромма, сейчас снимается в двух фильмах в главных ролях, Корогодский от второй его пьесы просто обалдел, только её никогда не разрешат поставить… Но я в три дня весь этот пиетет порушил, поскольку сам находился в состоянии перманентной эйфории от того, что оказался принятым в компанию таких необыкновенных людей. Тоня Шуранова, Юра Тараторкин, Ира Соколова, Коля Иванов, Саша Хочинский, Таня Шестакова, Юра Каморный, Наташа Боровкова, Игорь Шибанов – это я и половины не назвал – и все они молоды, красивы, играют на всех инструментах, прекрасно поют, сочиняют стихи, а уж что на сцене делают!.. И руководит ими совсем ещё нестарый, элегантный Зиновий Корогодский, а в ассистентах у него, замечу кстати, немногословный Лёва Додин. И тем не менее из всей этой феерической команды постепенно и всё более заметно я стал выделять Колю Лаврова.
Сейчас такая теория появилась, что люди выбирают себе любимых и друзей чуть ли не по исходящему от них запаху. Допускаю, что и запах немаловажен в ряду многих других компонентов, хотя для меня это явно не доминирующий принцип при оценке новых знакомых: острым обонянием я никогда не отличался. В мужчинах (для женщин, безусловно, другая иерархия ценностей) я отмечаю прежде всего природу юмора. Чувство юмора – это уж само собой, это обязательная программа, но в природе юмора люди заметно разнятся между собой. Я не люблю злых насмешников, сторонюсь записных острословов, терпеть не могу ходячих сборников анекдотов. Юмор должен витать в воздухе, присутствовать в атмосфере собравшейся компании, пронизывать крохотными молниями любой разговор, высекаться, как искра, от неожиданного сочетания слов, от кстати привлечённого исторического примера, а не подаваться отдельным громоздким блюдом: «Сейчас я вам расскажу очень смешную историю».
В пьесе я оставил места для музыкальных номеров, написал такого рода ремарки: «И здесь зазвучит песня о погоне. Чтобы там и прерии были, и чистопородные жеребцы, и лассо, и кольт на бедре, и припев энергичный, наподобие: „Мы живы, пока бежим мы, для нас остановка – смерть!“» Вот что я услышал через год на генеральной репетиции:
Согласитесь, что трудно более совершенно воплотить весьма расплывчатое пожелание автора. С годами Лавров как-то оставил сочинительство стихов, а в студенческие годы он был заводилой всех курсовых капустников, и на любой вечеринке ему вручали гитару, чтобы он исполнил свои шуточные песни. Помню начало одной баллады, это было подражание Высоцкому:
Другую песню я выучил от начала до конца, афористичная отточенность её постулатов меня и сейчас восхищает:
Прошу прощения за полуцензурное слово, но это тот самый случай, когда из песни его не выкинешь.
Премьера «Месс-Менд» состоялась в конце 1972 года, я в первый и последний раз в жизни испытал счастье выхода на сцену в качестве смущённого автора под аплодисменты актёров и зрителей, раскланивался перед восторженным залом, держась за руки с Корогодским и Тоней Шурановой. Коля откликнулся на успех парочкой эпиграмм:
Вторая была чуточку подлиннее, зато много неприличнее:
Удивительно счастливым образом выстроились тогда для меня звёзды на небосводе. Конечно же, нигде, кроме Ленинградского ТЮЗа, ключа к этой пьесе подобрать не смогли бы, дальнейшая её сценическая судьба только подтвердила моё первоначальное предположение. Удивительно самозабвенно, смешно, а иногда трагически-серьёзно (в этих местах уже ни слова нельзя было разобрать из-за хохота зрительного зала) играли все актёры. Коля выкатывался во втором акте на мотоцикле, сопровождаемый титром: «ЕВГЕНИЙ БАРФУС – КРУПНЫЙ СОВЕТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ».
Безупречно и режиссёрски, и актёрски была сделана их парная сцена с Тараторкиным, когда игра в пинг-понг (в Советской России все должны пять минут в час уделять спорту!) неожиданно перерастала в допрос, в конце которого совершенно разгромленный и в матче, и морально Тараторкин горько признавался:
– Никогда я не проигрывал с таким счётом…
– Не огорчайтесь, – с абсолютно неподражаемой интонацией успокаивал его Лавров, – я чемпион Петроградского ЧК в этом виде спорта.
Ещё одно добавление о счастливых звёздах, в мистическом жанре. Когда ближе к премьере театр обратился к Шагинян, чтобы обсудить условия договора с автором книги, Мариэтта Сергеевна была несказанно возмущена тем обстоятельством, что кто-то без её разрешения позволил себе инсценировать её роман, и категорически запретила репетировать пьесу. Я позвонил ей сам и напомнил о двухгодичной давности разговоре, но Шагинян и слышать ничего не хотела (да и не могла, как я теперь окончательно убедился), называла меня аферистом, литературным бандитом и наложила на исполнение пьесы ещё более твёрдое veto. Положение складывалось катастрофическое, театр в растерянности приостановил все работы, я не видел никакого выхода из сложившейся ситуации. В отчаянии я бросился к Ромму, изложил ему всё, как было, Михаил Ильич хотел сначала позвонить Шагинян, хотя и не был с ней лично знаком, но после того, как я убедил его на своём примере в неэффективности телефонных переговоров с этим автором, прибегнул к проверенному веками эпистолярному жанру. Мы с ним весь вечер продумывали текст письма, в котором он убеждал Шагинян в том, какой я способный человек и как ему нравится моя пьеса «Месс-Менд». Ушёл я от Ромма чуть ли не в полночь, по дороге домой опустил письмо в почтовый ящик и тяжело вздохнул: шансов на успех было крайне мало…
На следующий день в два часа пополудни Михаил Ильич умер. А ещё через неделю, уже после похорон, я получил от Шагинян письмо, нацарапанное перьевой ручкой, которую надо поминутно окунать в чернильницу (так она всю жизнь работала), где она рассказывала, что получила послание от Ромма вместе с газетами, в которых были напечатаны некрологи на его смерть; это произвело на неё неизгладимое впечатление, потому что она глубоко уважала этого художника и гражданина. К письму была приложена расписка в том, что Мариэтта Сергеевна Шагинян разрешает Меньшову Владимиру Валентиновичу делать с её романом «Месс-Менд» всё, что он только пожелает, хоть с кашей съесть. Много раз поддерживал меня в жизни Михаил Ильич, но эта протянутая уже с того света рука помощи до сих пор ввергает меня в глубокие размышления о судьбе, случае и удаче. И вызывает громадную благодарность к человеку, повернувшему мою жизнь в нужную сторону.
К сожалению, «Месс-Менд» завершила «золотой век» Ленинградского ТЮЗа; новых ошеломительных спектаклей, подобных тем, что я называл выше, как-то не состаивалось, хотя средний уровень был по-прежнему очень высоким, но уже начинался период разброда и шатаний. Переехал в Москву кумир молодёжи Ленинграда Юра Тараторкин, стала актрисой Театра комедии легендарная травести Оля Волкова, по-глупому погиб Юра Каморный, ушёл на вольные режиссёрские хлеба Лёва Додин, за ним потянулся Коля Лавров… Но это всё не в одночасье, конечно, произошло, пока что ТЮЗ оставался самым модным театром Питера, спектакли шли при переаншлагах, «Месс-Менд», кстати, 12 сезонов в репертуаре продержался. А мы с Колей укатили в Одессу, а потом в Батуми сниматься в фильме «Солёный пёс», режиссёром которого был наш теперь уже общий друг Николай Кошелев, так удачно вмешавшийся год назад в судьбу моей пьесы.
Вот ведь что такое молодость: с утра до вечера шли съёмки на адской жаре, после чего, едва ополоснувшись в море, мы заваливались к кому-нибудь в гости, и вечер проходил в восклицаниях: «Ой, бычки жареные, сто лет их не ел! Икру баклажанную передайте сюда, пожалуйста! Борщ? Буду, конечно, кто же от такого борща отказывается!», громокипящие кубки под остроумные тосты хозяев и гостей опрокидывались в несчётном количестве – и ничего не было видно на наших лицах, когда мы утром появлялись на съёмочной площадке, не опухали мы, не толстели и не уставали. А ведь ежевечерним застольем дело не заканчивалось, за ним следовала еженощная игра в кости (мы почему-то предпочитали говорить «в костю») в гостинице, мы с Колей оказались болезненно азартными людьми, не позволяли друг другу в туалет отлучиться, чтобы не поломать ритм игры, сражались до утра, выкуривая при этом по две пачки сигарет. Да, с большим запасом прочности спроектировал Господь человека… Я ни в какие игры сроду не выигрываю, а вот Коля был, что называется, «фартовым», это нашло отражение в моём стихотворном экспромте: