Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 27)

И вот я, кажется, на коне, а через три дня появляется Сева Шиловский (молодой педагог, недавно окончивший Студию) и сообщает: надо ещё раз созвать комсомольское собрание. И снова напряжение повисает в воздухе, и снова мы собираемся выяснять отношения. Раскол на два лагеря проявляется всё более определённо, конфликт набирает обороты, звучит предложение переголосовать моё назначение, но ничего не выходит: я снова набираю большинство голосов. И вот, когда все аргументы моих противников были исчерпаны, поднимается Мягков и говорит: «Я должен сказать, что Меньшов ведёт дневник…»

Да, я у них на глазах сидел вечерами, делал записи, убирал тетрадку в чемодан и даже не удосуживался закрывать на ключ. Просто убирал дневник и опускал крышку чемодана.

«В своём дневнике – продолжает Андрей, – он пишет, что хочет быть первым! Хочет быть лучшим!..»

Сейчас я понимаю, какие нелепые претензии прозвучали, но тогда я был потрясён самим фактом, что мои дневники прочитаны, что они становятся предметом всеобщего обсуждения. И вместо того, чтобы устыдить или полезть в драку, я закричал: «Всё! Я не хочу! Я отказываюсь!»

И комсоргом избрали Лёшу Борзунова.

Помню, как я прибежал в общежитие, схватил тетрадки, стал перечитывать дневники под другим углом, чужими глазами, представляя, как написанное может восприниматься сторонним неблагожелательным взглядом…

То, что я не устроил скандала, не полез в драку, ничего не стал предпринимать в ответ на оскорбительную выходку – одна из позорных страниц моей биографии. Всё-таки надо уметь давать сдачи, а я и тогда не умел – не научился этому у «ленинградцев» – да и до сих пор не умею настраиваться на борьбу.

Я не обладаю молниеносной реакцией, да и вообще по большому счёту не люблю побеждать. Потому что вижу, как это обижает, ранит проигравшего.

Как-то в студенческие годы, только научившись играть в «очко», я тут же проигрался, а у меня как раз в это время гостил мой брат Славик, бывалый бакинский парень, которого жизнь научила многому, в том числе и некоторым шулерским приёмам. Помню, я вернулся в комнату с понурым видом, он выспросил, что случилось, резко поднялся и пошёл отыгрываться. Вскоре я стал свидетелем, как Славик методично возвращает проигранную мной сумму, а потом начинает обдирать моего обидчика, тоже, судя по всему, не чуждого шулерству. Дело дошло до шмоток, а закончил Славик изъятием модных солнцезащитных очков.

Когда мы оказались в сторонке, первое, что я сказал гордому собой брату:

– Давай хотя бы вещи вернём!

– Ты с ума сошёл! – искренне удивился Славик.

– Но ты видишь, какой он несчастный, потерянный! Совсем недавно я точно так же переживал! Давай отдадим хотя бы очки!

– Ничего возвращать не будем! – отрезал брат безапелляционно: в его кодекс чести подобные сантименты не вписывались.

Я эту ситуацию запомнил и сделал вывод: я не игрок. Потому что для настоящего игрока его оппонент – враг. Какой бы мизерной ни была ставка, каким бы ничтожным ни являлся приз.

Я не игрок в привычном смысле слова, хотя человек азартный. Но у меня другая игра. Я играю с Судьбой. И удачливый визави за карточным столом, ловкий партнёр по теннису или успешный конкурент на кинофестивале не вызывают у меня враждебности. Потому что если я проигрываю, то не им, а Судьбе. И не с ними у меня счёты, а с Судьбой. Да, сейчас она не на моей стороне, но в следующий раз обязательно даст шанс.

Если я проигрываю, то думаю так: ничего страшного не случилось, отыграюсь как-нибудь потом, другим способом, на другом поле. А ведь успеха добиваются, как правило, те, кто смолоду научен побеждать, только побеждать, любой ценой побеждать. И малейший проигрыш воспринимает как трагедию. Человек из породы победителей проиграть не может, он обязательно должен быть первым. И такому жизненному кредо вовсе не обязательно сопутствует угрожающий оскал и звериный темперамент. Люди породы победителей могут быть обаятельны, обходительны, притягательны своей простотой и лёгкостью, и трудно даже поверить, что он убить тебя готов за то, что обходишь его на повороте. К такой породе я отношусь с большой опаской. Вероятно, потому что сам не обладаю подобными качествами. В нашей творческой интеллигенции весьма распространён этот тип не способных смириться с поражением. Ни в какой игре он проиграть не может, будь то речь о домино или спектакле. Он всегда нацелен на первое место, никакой «номер два» ему не подойдёт…

Собственно, на комсомольском собрании и происходила одна из таких битв – необязательная, казалось бы, но с точки зрения принципа «победы любой ценой» вполне объяснимая. На этом комсомольском собрании и оформился окончательно мой разрыв с «ленинградцами». Мы здоровались, работали – учебный процесс этого требовал, – но отношения были выяснены, точки над «i» поставлены.

И конфликт этот не рассосался со временем, а в той или иной степени проявлялся все четыре года – стал, с одной стороны, поводом для серьёзных переживаний, а с другой, заставлял меня доказывать свою состоятельность. Хотелось бы, конечно, сказать, что доказывал я самому себе, отчитывался перед самим собой, но истина в том, что именно их, пассажиров первого класса, отправивших меня в общий вагон, я убеждал в своём праве на существование. И сделать это было очень сложно. Во всяком случае, у меня это никак поначалу не выходило.

На втором курсе мы начали делать отрывки из драматических произведений. Основными педагогами у нас были титаны – Василий Петрович Марков и Владимир Николаевич Богомолов, а у них на подхвате, среди прочих, – Евгения Николаевна Морес.

К тому времени уже стало понятно, кто из студентов первачи, а кто отстающие, и Евгении Николаевне достались как не самые сильные студенты – Чуковский и Меньшов. И она с нами начала возиться.

Вообще, многие подопечные Евгении Николаевны отзывались о ней с восторгом, буквально молились на педагога. Более того, я сам видел очень хороший спектакль «Три сестры», поставленный ею со студентами выпускного курса – там блистал Гена Бортников в роли Тузенбаха.

Но у меня, к сожалению, творческого контакта с Евгенией Николаевной не возникло. Бог знает почему, ведь она, кажется, считала меня способным, но каждая новая репетиция скорее ухудшала положение. Может быть, попади я в руки к Маркову или Богомолову, дела пошли бы лучше. Рассказывали, что у этих педагогов было очень интересно во время репетиций, и не просто в связи с решением актёрских задач. Работа с ними расширяла кругозор, обогащала по-человечески. А у Евгении Николаевны, мне казалось, жизненный опыт ограничивался миром её квартиры, где кроме кухонных проблем ещё присутствовали перипетии её отношений с племянницей, прописанной на той же жилплощади. В своих нравоучениях и наставлениях мой педагог то и дело ссылалась на родственницу, иллюстрировала какую-нибудь свою мысль, цитируя её, приводила племянницу в пример – положительный или отрицательный, в зависимости от обстоятельств.

Проблема усугублялась тем, что я оказался очень дурным студентом: тяжёлым, многословным, даже нудным, что-то всё время пытался доказывать, возражал по всякому несущественному поводу, болезненно реагировал на замечания…

Процесс овладения актёрской профессией описан многими выпускниками театральных вузов, в том числе, например, и в мемуарах Табакова. У нас были одни и те же наставники: он учился на курсе Василия Осиповича Топоркова, а я – на курсе Василия Петровича Маркова, который прежде работал помощником у Топоркова. А Василий Осипович считался худруком нашего курса и даже один водевиль с нами поставил. Вспоминает Табаков и Евгению Морес как одного из сильнейших преподавателей Школы-студии МХАТ. Я упоминаю эту высокую оценку, чтобы не возникло впечатления, будто мне достался не слишком профессиональный преподаватель. Видимо, это было просто несовпадение – творческое, человеческое. Работая над отрывками, спектаклями, в том числе и дипломным, я ровно ничего не понимал в её педагогических ухищрениях, не мог сообразить, чего от меня добиваются.

Вера работала с Богомоловым, отзывалась о нём восторженно, у них получались яркие, мощные отрывки и спектакли. Думаю, мне просто нужен был педагог, с которым бы удалось найти общий язык. Во всяком случае, на четвертом курсе к нам пришёл недавний выпускник Студии Гена Ялович, и, работая с ним, я понял, что не такой уж я тупой, что в состоянии понять задачу и даже её воплотить. Позже Гена сыграл у меня в фильме «Москва слезам не верит» доктора наук, произносящего на пикнике тост в честь Гоши.

Сейчас я даже и не вспомню, какие отрывки готовил с Евгенией Николаевной, в памяти осталось только ощущение плохо сделанной работы. Постепенно стала накапливаться неудовлетворённость собой, по своему положению на курсе я ощущал себя человеком на предпоследнем месте. За мной следовал только Дима Чуковский, после института ни дня не работавший актёром. Нам и отрывки давали на двоих, как бы подчёркивая тщетность надежд, бессмысленность предпринимать по нашему поводу серьёзные педагогические усилия. Тем не менее мне ставили четвёрки, и в этом было что-то унизительное.

У преподавателей довольно быстро сложились представления, кто из нас далеко пойдёт. Уже с первых отрывков стал показывать высокий класс Мягков, было видно, что Борзунов – актёр милостью Божией, блистали Алентова и Мирошниченко.