Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 22)
Считалось, что без овладения особыми навыками правдоподобия первокурсникам нельзя переходить к отрывкам, к нормальным репетициям. Но для меня вся эта погоня за органичностью была мучительной. Тем, кто уже имел какой-то театральный опыт – прошёл, например, через самодеятельность, народные театры, – приходилось особенно тяжко. Правда, я сумел отметиться и даже продемонстрировал драматургические способности. Это были буквально первые дни нашей учёбы, мы ещё плохо друг друга знали, но я уже привлёк Веру Алентову, чтобы она играла мою жену, придумал сюжет, как будто бы меня нет дома, а к ней приходит Лёша Борзунов, представляется моим закадычным другом, рассказывает, как много нас связывает, делится воспоминаниями, и тут прихожу я, а Вера меня встречает и говорит: закрой глаза – сюрприз. Я закрываю глаза, потом открываю и передо мной стоит Борзунов. И мы смотрим друг на друга и понимаем, что первый раз в жизни друг друга видим, что произошла какая-то ошибка. И Лёша говорит, сконфузившись: извините, извините, пятится и уходит.
Выяснилось, что по сюжету, по ситуации это просто образцовый этюд, который позволяет проявить точность реакции, искренность и убедить педагогов в органичности. Мы его потом показывали в течение полугода в качестве эталонного, и осточертел он нам страшно. Педагоги этот этюд даже на экзамен вынесли, хотя он был уже явно несвеж, а потому мы играли скверно. Чтоб как-то себя раззадорить, попробовали обогатить действо, предложили новую интерпретацию. Лёша нашёл где-то гвоздь, и на генеральной репетиции мы решили его использовать в драматургии. Заходит Борзунов к Алентовой, садится – и тут же вскрикивает: «Ой!» А потом достаёт из-под себя гвоздь, кладёт его в карман и продолжает как ни в чём не бывало по исходным нотам. Правда педагоги почему-то нашу находку не оценили, Борзунову было сказано: ещё раз достанешь из задницы гвоздь – вылетишь из студии…
Когда я сам стал преподавать, то отменил на курсе этюды как бесполезный элемент актёрского образования. Лучше уж сразу начинать играть, репетировать отрывки – самостоятельно или с помощью педагога. Но знаю, что, например, Мария Осиповна Кнебель и её ученик Анатолий Васильевич Эфрос очень дорожили этим этапом воспитания актёра. У Эфроса этюды прорастали в спектакли, которые могли начинаться с какого-то, по сути, длинного этюда, когда актёры двигались в молчании по сцене, погружая зрителя в атмосферу постановки.
А вот у внука моего, который тоже получил актёрскую профессию, другая направленность. У них «вербатимы» ввели, нашлось и такое в педагогическом арсенале. Ходят студенты, записывают чего-то в блокноты, во Владивосток их послали на поезде туда-обратно наблюдать за людьми, запоминать типажи, фиксировать детали, вступать в разговоры, подмечать интересных личностей. Но это я ещё могу понять – жизненный опыт, ведь едут они в плацкартном вагоне, слушают поучительные истории, сталкиваются с реальностью, какое-никакое обогащение. А вот то, что у нас было с этюдами – напрасная трата времени, пусть простят меня хранители мхатовских традиций, апологеты Системы великого Станиславского.
Наш ректор, Вениамин Захарович Радомысленский, руководил Студией с 1945 года в течение целых тридцати пяти лет. Легендарная фигура: начинал работать ещё со Станиславским, для студентов – отец родной, к тому же ловкий дипломат, отстаивающий интересы Студии и в театре, и в Министерстве культуры. Он всюду был вхож, всех знал, добивался для руководимого учебного заведения особых условий.
Именно Радомысленский способствовал рождению «Современника» – ходил, хлопотал, чтоб начальство разрешило организовать новый театр. Ещё одна яркая фигура, помогавшая Олегу Ефремову – Виталий Яковлевич Виленкин, переводчик, искусствовед, когда-то – личный секретарь Немировича-Данченко. Он преподавал у нас историю Московского художественного театра.
Нас окружали масштабные личности, и это не могло не сказываться на нашем мировосприятии. Сама атмосфера Школы-студии была наполнена ощущением причастности к традиции, даже дореволюционной. Мы не были замкнуты в границах своего курса, мы не были сосредоточены исключительно на вопросах узкопрофессиональных. Мы получали широкое образование, так или иначе оказывались вовлечёнными в общий театральный процесс.
Что называется, в шаговой доступности, на других курсах преподавали: народный артист СССР Павел Владимирович Массальский, запомнившийся широкому зрителю как главный отрицательный персонаж фильма Александрова «Цирк»; Александр Михайлович Карев – его ученицей была, например, Галина Волчек; Виктор Карлович Монюков, среди его воспитанников – Лев Дуров, Олег Борисов… Педагогами в Школе-студии были и такие звёзды, как Александр Михайлович Комиссаров, Алексей Николаевич Грибов, Алла Константиновна Тарасова.
Мы оказались среди тех счастливцев, кто первыми увидел изумительный спектакль «Милый лжец», представляющий собой диалог Бернарда Шоу и актрисы Патрик Кэмпбелл – пьеса основывалась на их переписке. Это был настоящий мастер-класс от великих Ангелины Степановой и Анатолия Кторова. Мы совершенно не ожидали от «стариков» такой мощи и виртуозности, смотрели на них восторженно. Перед нами были представители нашей мхатовской корпорации, но только какой-то другой породы – прежней. Кторов ещё успел поработать в знаменитом театре Корша, сыграл Паратова в «Бесприданнице» Якова Протазанова в 1936 году, правда, к началу 60-х Кторов – уже полузабытый актёр, в театре почти не востребован, в обойму МХАТа не входит. И тут – ярчайший спектакль уже на склоне лет, который позволил ему не просто показать класс, но и напомнить о себе и даже получить знаковую роль в кино. Бондарчук знал МХАТ, ходил в этот театр, и спустя несколько лет состоялось приглашение Кторова на роль Николая Андреевича Болконского в «Войне и мире» – блестящая работа, возможно, лучшая в многонаселённой картине Сергея Фёдоровича.
И вот с этими титанами нам приходилось сталкиваться в коридорах, находиться в одних залах, здороваться, общаться, репетировать с ними. Конечно, для меня это было потрясением, причём не каким-то спонтанным и сиюминутным, а продолжительным, нескончаемым. Я просыпался, собирался и шёл на праздник, не зная точно, каким именно образом этот праздник проявится, но будучи уверенным: наверняка произойдёт что-то интересное, какое-то новое знакомство, возникнет яркое неожиданное впечатление.
А ещё Вениамин Захарович Радомысленский организовывал для нас «понедельники» – встречи с интересными людьми. Иногда приходили артисты, в том числе МХАТа, рассказывали о своей судьбе, что-то показывали, отвечали на вопросы. Бывали и знаменитости не из сферы искусства, учёные разного рода. Оказался у нас в гостях и Солженицын – это был уже второй курс.
По инициативе наших педагогов мы как раз готовили постановку по его рассказу «Случай на станции Кочетовка». Солженицын в то время являлся фигурой таинственной: никто не знал, как он выглядит, о нём ходили разные слухи, глухо поговаривали, что преподаёт в рязанской школе. Хотя о произведениях Солженицына мы были осведомлены хорошо. За пару месяцев до публикации «Одного дня Ивана Денисовича» наш преподаватель Абрам Александрович Белкин предупредил, чтоб мы ни в коем случае не пропустили ноябрьский номер «Нового мира», там, мол, будет опубликовано нечто выдающееся: «Такое!..Такое!..»
Тогда ещё не существовало определения «либеральные круги», но наш преподаватель литературы определённо в них входил. Абрам Александрович действительно считался своим человеком в писательской среде, в редакциях журналов, в первую очередь «Нового мира», а именно там, в вотчине Твардовского, задавался тон, создавались литературные авторитеты. Разумеется, получив рекомендацию от Абрама Александровича, мы в нужный момент бросились к киоскам покупать «Новый мир», и «Один день Ивана Денисовича» действительно стал настоящей сенсацией, о повести заговорила вся интеллигенция…
И вот – первое появление Солженицына на публике. Выражение «висели на люстрах» в полной мере подходит для описания ажиотажа, вызванного его приходом в Школу-студию МХАТ.
Произвёл он хорошее впечатление, хотя по манере был жестковат. Рассказал, что когда-то хотел пойти в актёры и даже в своё время держал экзамен – показывался в Ростове Завадскому, но не был принят. Запомнилось, как задали вопрос: «Почему вы взяли героем работягу, простого человека, ведь репрессии в первую очередь ударили по интеллигенции, именно она пострадала в наибольшей степени?» На что он довольно холодно заметил: «Вы заблуждаетесь, пострадал больше всего простой народ, и очень много людей пошло в лагеря во время коллективизации, после войны – побывавшие в плену. Поэтому интеллигенция была незначительной частью лагерного контингента».
А потом ему прислали записку, из которой следовало, что её автор – журналист. И Солженицын отреагировал строго: «Я сказал, когда шёл сюда, что никаких журналистов быть не должно». Наш Вениамин Захарович попытался оправдаться, замять это дело, но Солженицын был непреклонен: «Мы договорились, надо держать слово, всё – я закончил встречу». И ушёл. Правда, часик-то он с нами всё-таки пообщался.