Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 19)
9
О том, почему необходимо мечтать, ощущении собственного потолка, судьбе Эвариста Галуа, системе Станиславского и гениальном Ленине, создавшем великую партию
Так, 1 сентября 1961 года началась моя новая жизнь. Поступление в Школу-студию МХАТ – переломный момент, ведь мне на роду было написано стать военным или закончить какой-нибудь технический вуз и получить профессию инженера. Чтобы свернуть с предначертанного пути, в корне изменить судьбу, от меня потребовались серьёзные усилия. Вообще, это мало у кого получается – воплотить в реальность юношеские мечты. Сколько мне приходилось наблюдать отчаявшихся или наигранно храбрящихся молодых людей после очередной провальной попытки поступления в институт, не обязательно театральный. Из неудачливых абитуриентов, к которым несколько лет подряд относился и я, сколачивались компании, там обсуждались перспективы, предлагались прожекты. В Астрахани, помню, я будоражил товарищей по несчастью своими мечтами о столичном вузе, волновал рассказами о поездках в Москву, где мне приходилось видеть известных артистов, звёзд советского кино. Для моих провинциальных друзей вся эта среда, столичная жизнь, люди с киноэкрана казались почти недосягаемыми. Но под впечатлением от моих рассказов кто-то наверняка задумывался: а действительно, не рвануть ли в Москву? И, как правило, сразу же гнал эти мысли подальше – здравый смысл побеждал романтическую мечту.
Мне так и не удалось разгадать эту тайну, ответить на вопрос, что двигало мною, когда четыре года подряд я после очередного провала возвращался в столицу. Что позволило удержаться на плаву, не погрузиться в беспросветное отчаяние? Вариант, что движущей силой было тщеславие, определённо не подходит. Вспоминая те годы, могу сказать, что я пребывал как будто под гипнозом. Меня влекло в Москву, в творческую среду, я жил с ощущением, что любая другая судьба станет для меня катастрофой. При этом нельзя сказать, что я «понимал своё предназначение». Потому что обладал весьма смутным представлением об актёрской профессии, да и вообще о той самой творческой среде, куда стремился с такой настойчивостью. Не поступи я в Школу-студию МХАТ, мой путь к профессии оказался бы сложнее, но всё равно в режиссуру я бы пришёл, пусть и каким-то другим, более причудливым образом.
Как происходит этот выбор?.. Среди абитуриентов ВГИКа, Школы-студии, других театральных вузов было немало таких, как я, ветеранов, поступающих по три-четыре, а то и шесть-семь раз. Почему жернова судьбы всё-таки захватили и вытащили на поверхность меня? Случайностью этот исход тоже не объяснишь, ведь не прояви я настойчивости, результата бы не добился. В чём же рецепт победы? Что нужно, чтобы наполеоновские планы сбылись?
Видимо, линия судьбы, если человек её ощущает, важнее отдельных счастливых случаев и стечений обстоятельств. Именно линия судьбы всё и предопределяет. В 24 года Наполеон ещё никто, а через десять лет – уже император. И я думаю, Наполеон не мог заразиться, когда во время Египетского похода без страха шёл к больным солдатам в чумной барак. Он твёрдо знал, что сейчас умереть ему не суждено, что впереди ждёт его что-то большее. И те, кто были вокруг, проникались этой верой, видели, что у него получается, что ему везёт, даже если берётся за безнадёжное дело.
Был в нашей астраханской компании один парень – очень толковый, но, пожалуй, и самый молчаливый, державшийся чуть особняком. Он тоже, провалившись в институт, пошёл куда-то работать перед очередной попыткой поступления. Звали его Рудик Макаров. Я с тех пор потерял его из виду, он вроде бы уехал в Москву, поступил в стоматологический институт, а потом вернулся работать в Астрахань и встреч со мной никогда не искал.
Вечерами мы оказывались в одной, как сейчас бы выразились, тусовке, где народ вёл бесконечные разговоры, обсуждая в том числе и своё будущее. Однажды я в очередной раз делился грандиозными планами и, скорее всего, выглядел навязчивым, возбуждённо рассказывая о своей мечте, но Рудик слушал внимательно, а потом сказал фразу, крепко мне запомнившуюся. Он спросил: «А ты не чувствуешь своего потолка?»
Вопрос прозвучал фундаментально и, честно говоря, поставил меня в тупик. У меня были грандиозные планы, я твёрдо собирался стать знаменитым артистом. Это была глубоко укоренившаяся мечта, я из-за неё лишался сна в буквальном смысле: мог сидеть на кухне ночи напролёт в раздумьях о своём будущем великого артиста.
Я переспросил, и товарищ мой повторил:
– Ты разве не чувствуешь своего потолка, выше которого не сможешь подняться?
– Нет, я не понимаю, что такое «потолок», я ничего подобного не чувствую.
– А я чувствую, что у меня есть потолок, что мне не надо так высоко заноситься…
Сегодня мне ясно, что это даже своего рода мудрость – осознание собственного потолка. Но в ней, скорее, преобладает житейская правда, которой великие личности руководствуются редко. Это особенно хорошо понимаешь, почитав о Наполеоне, о его безудержном стремлении к славе. Или, например, была когда-то популярна книга о великом французском математике Эваристе Галуа, который в 1832 году двадцатилетним погиб на дуэли. Неизвестный никому гений, он тратит последние часы перед поединком на изложение своей математической теории, записывая формулы, которые только через несколько десятилетий принесут ему посмертную славу и место в истории человечества.
Когда мы учились в школе, 27-летний Лермонтов казался нам стариком. Думалось: если не добьёшься своего к двадцати годам, как Эварист Галуа, – останешься неудачником. Но оказалось, единой схемы не существует: от кого-то судьба требует уложиться в короткий промежуток времени, кому-то даёт больший хронометраж. Но в любом случае нужны громадные усилия, чтобы подняться на вершину, а самое главное – удержаться на ней.
В этом смысле очень показательна судьба Василия Шукшина. Слишком много он затратил энергии, чтобы закрепиться в новой и во многом чуждой среде. Уверен, потому и сгорел так рано. Громадное усилие потребовалось ему, чтобы заявить о себе именно в качестве Василия Шукшина, а не, скажем, подражателя Андрею Тарковскому.
Становление личности вопреки предназначенной судьбе нередко приводит к трагическим надрывам. Одно из проявлений такого надрыва известно: много пришлось выпить водки Василию Макаровичу, прежде чем приноровиться к столичному богемному миру, куда он попал из села Сростки. На фоне вгиковской публики смотрелся он нелепо и вынужден был с вызовом подчёркивать своё простонародное происхождение – ходил в военной форме, оставшейся после срочной службы в армии. Лишь со временем в нём разглядели глубокую личность, огромный самобытный талант. И этот слом судьбы оставил на нём более серьёзный отпечаток, чем мы думаем.
Есть очень хорошая книжка Инны Соловьёвой о Немировиче-Данченко, в ней она делит биографию Владимира Ивановича на шесть разных жизней. В моём случае тоже правильнее говорить, что с поступлением в Школу-студию МХАТ у меня начался не новый этап жизни, а именно новая жизнь. Хотя бы потому, что я решительно не понимаю того, прежнего человека из прошлой жизни под моей фамилией. Наверное, это звучит кокетливо и с некоторым преувеличением, но множество его поступков, мотивов поведения я теперешний действительно осмыслить не могу.
Свою жизнь до поступления в Школу-студию МХАТ я вспоминаю как черновик, в котором, впрочем, были и намётки будущего. С раннего детства я ощущал себя белой вороной – среди друзей, среди родственников: отца, мамы, сестры. Когда неясное поначалу ощущение сформировалось в осознанное желание из этой среды вырваться, мне стало гораздо легче, я смог хотя бы обозначить себе цель. Но долгое время меня изнутри что-то мучило, не давало покоя. Что это было? Сейчас бы я назвал своё тогдашнее состояние
Мечтания занимали в моей жизни не просто значительное, а едва ли не главное место. По дороге из школы я старался выбрать безлюдные улицы, пустынные закоулки, где мне было бы сподручнее фантазировать и оживлять мечты. Мечтания были наполнены образами из фильмов, отрывками из книг. Яркие сцены, эффектные эпизоды, волнующие фрагменты причудливо цеплялись в моей голове один за другим, связывались воедино, переплетались и начинали жить новой жизнью. Я присваивал себе прочитанное и увиденное, погружал себя в обстоятельства литературных произведений и кинофильмов. Волнующие фантазии были столь зримыми и осязаемыми, я так глубоко погружался в грёзы, что эмоции вырывались наружу, и я начинал играть, жестикулировать, что-то даже произносил вслух, а когда попадался на глаза каким-то случайным людям, появившимся неожиданно из-за угла на безлюдной улице, то наверняка производил впечатление сумасшедшего. Я приходил из школы домой, оказывался с собой один на один (сестра училась в другую смену, мама часто уходила по хозяйственным делам) и мог часами крутиться у зеркала, продолжая фантазировать и невесть что из себя представлять. Может быть, именно в эти минуты потаённых детских забав, скрытых от окружающих игр и складывалось моё будущее увлечение актёрством.