Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 18)
С самого начала в глубине души я осознавал, что никакого продолжения отношений быть не может, но всё же не остановился, хотя и видел, что для Нели всё это всерьёз. После разрыва она пыталась покончить жизнь самоубийством, и мама её написала мне письмо, а я ответил: «Ради бога, если вы считаете, что так нужно, я готов жениться, но жить вместе мы не будем…»
Конечно, можно найти массу оправданий, объяснений, порассуждать, например, о сомнительности подхода, когда человек, руководствуясь ложными представлениями о чувстве долга, отказывается от себя ради кого-то. Да, мне кажется такой жизненный принцип неправильным, не идущим никому на пользу и по большому счёту разрушительным. Но ведь есть люди совершенно другого склада, для кого жертвенность органична, кто совершенно естественно готов загубить свою судьбу ради заболевшего родственника, поставить на себе крест ради детей, а кто-то и вовсе готов уйти в монастырь.
Неля так и не вышла замуж, хотя была привлекательной девушкой. Позже она устроилась на работу в бакинский метрополитен и даже дослужилась до какой-то начальницы. А умерла довольно молодой, когда ей было немного за пятьдесят. В последний свой приезд в Баку я попросил брата Славика свозить меня на Нелину могилу. И родственники её проявили великодушие, проводили меня на кладбище. Я положил у надгробия цветы и попросил у Нели прощения. Сейчас выглядит красиво, звучит эффектно, а я ведь действительно сломал ей жизнь.
И снова я приехал в Москву, снял комнату и опять пошёл кругами по театральным вузам столицы. В Школе-студии МХАТ на двух турах прочитал вполне прилично. Заметил, что мне симпатизирует одна из преподавательниц – Ольга Юльевна Фрид. Долетали её слова: «Хороший мальчик, давайте дадим шанс…» Но впереди был третий тур, на котором я уже сре́зался в прошлом году.
Самым слабым звеном моего репертуара по-прежнему оставалась басня. Маяковский получался лихо: «Какие тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!» – в этих стихах я мог показать темперамент. В прозе проявлялась способность к логическому мышлению, в прозаическом отрывке можно было увидеть органичность. А басня – это выявление способности перевоплощения, речь о важнейшем элементе актёрской профессии, которым я определённо не владел тогда, да и сейчас не слишком владею.
Чтобы произвести впечатление на комиссию, нужно было не только ярко выступить, но ещё и подобрать подходящий материал. Я долго ломал голову, что бы такого взять для чтения на экзамене, и вдруг вспомнил про «Муху-Цокотуху»; интуиция подсказала, что именно Чуковский станет моим спасением, но текста я наизусть не помнил и потому отправился в библиотеку переписать слова. Пошёл я не куда-нибудь, а в Ленинку – других библиотек в Москве я просто не знал. Думаю, это выглядело впечатляюще: взрослый детина заказывает в главной библиотеке страны «Муху-Цокотуху» и затем работает с этим произведением в читальном зале, среди аспирантов и профессоров.
Эффект оказался поразительным в том смысле, что экзаменационная комиссия была поражена несоответствием моей персоны и выбранного материала. «Ягнёнок в жаркий день зашёл к ручью напиться…» – такое они сотню раз слышали, но «Муха-Цокотуха» оказалась настоящим новаторством. Я победил их: мэтры хохотали от моей версии сказки Чуковского, а это самое главное – заставить комиссию живо реагировать.
В этот год в театральных вузах были очень трудные экзамены. Видимо, слишком много талантливых ребят сошлось в одно время в одном месте. Комиссия, сомневаясь, устраивала повторный второй тур, потом повторный третий, так что в итоге у нас получалось не три экзаменационных этапа, а целых пять. И вот нам объявляют, что экзамены будут продолжены, комиссия не определилась со всем списком, но три человека прошли точно и называют: Алексей Борзунов, Борис Аросев (племянник Ольги Аросевой) и Владимир Меньшов.
Я помню, Москва была жаркая, с раскалённым асфальтом, даже за ночь он не успевал остыть полностью. А вот у Веры в воспоминаниях – идёт дождь. Получилось так, наверное, потому, что объявили нам об успешном поступлении в разные дни.
Я рванул в сторону Центрального телеграфа, чтобы позвонить Диме Першину (только он из моих астраханских друзей обладал роскошью – домашним телефоном). Надо было попросить, чтобы он передал родителям о моём поступлении. Я дозвонился, поделился своими счастливыми новостями, на что Першин отреагировал не слишком дружелюбно: «Сука, я знал, что ты своего добьёшься».
Прошедшим третий тур ещё предстояли общеобразовательные экзамены, хотя они и считались формальностью. Главное было пройти творческий конкурс. На сочинении я выбрал тему по Маяковскому и получил пятёрку. К тому времени я уже научился писать добротные сочинения с прогнозируемым результатом, не отклоняясь от канонических представлений и традиционных трактовок. Эту казённую манеру я освоил после истории, которая произошла со мной в восьмом классе. Мои тогдашние книжные представления о жизни всё время толкали меня на необдуманные поступки: например, следуя за героями советского кино и литературы, я считал необходимым демонстрировать свободу мышления и удивлять самостоятельностью суждений. И вот, опираясь на эти принципы, решил проявить себя в школьном сочинении, посвящённом «Евгению Онегину». Чтобы лучше раскрыть тему, прочитал Белинского, что вполне вписывалось в общепринятые рамки, однако Белинского мне показалось недостаточно, и я привёл в сочинении цитаты из критических произведений Дмитрия Писарева, известного своими радикальными оценками творчества Пушкина. Выдающийся русский критик рассуждал об «узости ума и дряблости чувства» Александра Сергеевича, называл его «так называемым великим поэтом», которому нет дела до народа: «Пушкин пользуется своею художественною виртуозностью как средством посвятить всю читающую Россию в печальные тайны своей внутренней пустоты, своей духовной нищеты и своего умственного бессилия…»
«Евгения Онегина» Писарев разбирал подробно и безжалостно. Критика его не могла не впечатлить подростка – она, кстати, вполне вписывалась в советскую идеологию осуждения барства и крепостного права. Писарев не считал «Евгения Онегина» шедевром, не понимал, как Белинский может называть пушкинский роман в стихах «энциклопедией русской жизни», если там, например, не сказано ничего осуждающего о крепостничестве. Писарев ехиден и во многом точен:
«Надо сказать правду, на этих сведениях энциклопедии лежит самый светло-розовый колорит: помещик облегчает положение мужика, мужик благословляет судьбу, мужик торжествует при появлении зимы – значит, любит зиму, значит, ему тепло зимой и хлеба у него вдоволь, а так как русская зима продолжается по крайней мере полгода, то значит, мужик проводит в торжестве и благодушестве по крайней мере половину своей жизни. Сын дворового человека тоже ликует и забавляется; значит, его никто не бьёт, его хорошо кормят, тепло одевают и не превращают с малых лет в казачка, обязанного торчать на конюшне в лакейской и ежеминутно бегать то за носовым платком, то за стаканом воды, то за трубкой, то за табакеркой. Светло-розовый колорит немного помрачается тем неожиданным известием, что Ларина била служанок; но, во-первых, она их била только „осердясь“, а сердилась она, вероятно, очень редко и только за дело, потому что, если бы она была способна сердиться часто и неосновательно, то, разумеется, проницательный Онегин, приятель и любимец автора энциклопедии, и не сказал бы о Лариной, что она „очень милая старушка“. Во-вторых, служанок и нельзя было не бить, потому что они, как мы узнаём из той же энциклопедии, были очень большие мерзавки; они были способны похищать барские ягоды, и барыня, для ограждения священной собственности и для предохранения мерзких служанок от гнусного преступления, была принуждена утруждать свою барскую голову и придумывать то замысловатое средство, которое называется в энциклопедии
В отношении Пушкина Писарев звучал так же издевательски, как в конце 80-х какой-нибудь «Огонёк» в адрес Сталина. Не помню уж, что именно я процитировал в школьном сочинении из Писарева, но переполох вышел знатный – отца вызвали в школу и строго поинтересовались: «Что происходит с вашим сыном?»
С тех пор я не пробовал писать сочинения, демонстрируя самостоятельность мышления. Я всё подавал как положено, потому что в этой конкретной школе, у этого конкретного педагога свободомыслие не поощрялось.
В Школе-студии русскую литературу преподавал у нас знаменитый Абрам Александрович Белкин – фигура, имя, известнейший в профессиональном сообществе педагог. Он начал первое занятие с того, что прочёл вслух вступительное сочинение Владимира Меньшова. Сказал, что вынужден был поставить за него пятёрку, но посмотрите, ребята, что за казённый подход – перед вами эталон формального отношения к искусству. Я смеялся вместе со всеми, слушая Абрама Александровича, цитирующего моё сочинение. Самолюбие не было уязвлено, потому что мне было совершенно очевидно: я не такой, как может показаться, когда читаешь сочинение, я могу по-другому – ярко и смело, просто приучен следовать правилу не выделяться. Да и, с другой стороны, стоило ли выпендриваться, рисковать на экзаменах по литературе после стольких лет неудачных попыток поступить?