Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 2)
Он усмехнулся:
– Вы ведь не считаете, что корову унижает название «корова»?
Такие люди непробиваемы. Я махнул рукой и сменил тему:
– Почему вашему патрону понадобился именно наш театр? В России множество коллективов, в которых заняты маленькие люди, и они выступают именно на таких мероприятиях, как ваше. На корпоративах, днях рождения и тому подобных. «Эхо» – серьезный профессиональный драматический театр и…
– Именно такой нужен Захару Матвеевичу, – прервал меня черный господин. – Гонорары будут выплачены огромные.
«Ну что ж, дело в наше время обычное, – подумал я. – Даже мировые звезды, не говоря уж об отечественных, не считают зазорным петь и плясать на праздниках российских нуворишей».
Черный господин меж тем продолжал:
– Захар Матвеевич прибудет в свою усадьбу нынешней ночью. Вероятнее всего, он захочет сразу же по приезде произвести смотр артистам, поскольку придает их участию в проекте большое значение. Для них будут написаны специальные роли и пошиты наряды, разработанные лучшими модельерами страны. На встречу с Захаром Матвеевичем они должны явиться в театральных костюмах. В каких именно – неважно, хотя бы в тех, в каких играют в сегодняшнем спектакле. Главное – общее впечатление. А впрочем, в любом случае времени на переодевание нет. На парковке перед театром ожидает минивэн. Если выехать, не задерживаясь, едва-едва доберемся до Углича перед самым прибытием генерала.
– Углич! – воскликнул я. – Это же у черта на куличках.
– Двести семьдесят километров. Доедем часа за полтора.
Я не колебался. Упускать такую возможность было бы преступлением. Денег вольному театру всегда не хватает, а участие в грандиозном шоу, вокруг которого наверняка поднимется немалый хайп, обещало к тому же бесплатную рекламу.
– Спектакль закончится через полчаса, – сообщил я.
Взамен посланец мецената соблаговолил наконец представиться:
– Герман Велорович Хратов.
– Хотите посмотреть окончание спектакля? – предложил я. – В ложе есть свободные места.
Он, разумеется, отказался.
– Тогда, может быть, буфет? Кофе вполне приличный. И даже более того.
На буфет он согласился. Я послал капельдинершу Варвару Васильевну за буфетчицей, попросил зажечь в вестибюле свет, усадил Хратова за столик, а сам отправился за кулисы.
На сцене эффектно умирала наша прима, обычно требующая, чтобы ее называли не Ларисой и даже не Лорой, а Лорелеей. Сейчас прима не возражала против имени Дездемона. Она была прекрасна. Тонкое лицо, фиалковые глаза, длинные белые волосы, воздушная фея, нежный цветок, манипулятор, демонстративная истеричка и скандалистка (но до чего ж талантлива на сцене!). Отелло уже придушил ее и успел ударить ножом, но будь ее воля, она умирала бы до завтрашнего утра.
А будь воля Отелло, которого играл наш герой-любовник Владимир Ленский, вне роли совмещающий в своей личности Ланселота, Печорина, Чайльд Гарольда и графа Монте-Кристо, он бы сразу и без затей, не спрашивая, молилась ли она, всерьез задушил бы Дездемону на глазах у всей честной публики, и не потому, что кровожаден. Они с Лорой терпеть друг друга не могут. Правда, порой мне кажется, что эта парочка всего лишь изображает роковую вражду. Не для чужих глаз, а ради собственного удовольствия. Впрочем, кто их разберет. Актеры – не только маленькие, но и всякие – как дети.
Тем временем на сцену ворвалась Эмилия, служанка, которая из-за запертой двери слышала крики Дездемоны:
Это Ольга Берсенева, которой наш театр обязан своим рождением в прямом смысле слова – был создан по Оленькиному хотению на деньги ее отца. Роль Эмилии написана словно для нее. Ей даже не приходится играть, она такова и в жизни – прямая, честная, бесстрашная, режет правду-матку в глаза и никогда не отступает, если убеждена, что правда на ее стороне, верная друзьям и непримиримая к врагам… Так и хочется сказать: характер стойкий, нордический. С ней бывает нелегко из-за ее резкости, она не сгибается перед авторитетами и готова противостоять любому – хоть режиссеру (то есть мне), хоть мерзавцу-мужу (то есть Яго, от которого требует, чтобы тот признался в интриганстве и предательстве перед всем народом).
Мерзавца Яго играет Карл Шнайдер, единственный карлик в труппе. Слово «карлик» мне так же неприятно, как и «лилипут», я нашел для него замену – «экзот»; в это слово уже без меня вложено несколько различных смыслов, так почему бы не прибавить еще один. В отличие от нанизма, который уменьшает рост заболевших им людей, не нарушая пропорций, болезнь внесла во внешность Карла в придачу к малому росту несоразмерно длинные руки, короткие ноги и небольшой горб на спине. Его облик как нельзя лучше подходит для роли Яго – искаженное тело наглядно выражает искаженную личность завистника…
Зрители внимали действию, затаив дыхание. И лишь я один, глядя на сцену из-за кулис, мысленно видел совсем другой спектакль, где роль Отелло исполнял Миша Кузнецов… Бедный, бедный Кузнечик, которого ныне нет с нами…
Тем временем Лодовико произносит заключительные слова трагедии:
и зал взрывается аплодисментами. Вызывали на поклоны семь раз. В особенности хлопали Володе Ленскому и Лоре – Отелло и Дездемоне. Когда занавес наконец окончательно опустился, я объявил:
– Друзья, прошу не расходиться и не переодеваться. Нас пригласили на нечто вроде просмотра. Выезжаем сейчас же.
Как я и ожидал, коллектив встал на дыбы.
– Прямо сейчас?! Ночью?!!
– Кирилл Максимович, пожалейте людей, – взмолилась Матушка. – Сегодня был очень трудный спектакль, все вымотаны донельзя… Дайте хоть часок роздыху.
– Я едва на ногах стою! – взвизгнула Лорелея. – Хотите, чтобы я умерла в дороге?! Реально! Физически откинула копыта…
– Кирилл Максимович, помилуйте старика. Такие нагрузки в моем возрасте…
Это пробасил Калачев, старший по годам в труппе, который буквально напросился на прозвище Старик, кокетничая своим возрастом, довольно юным по нынешним временам: ему всего сорок пять, а выглядит он лет на сорок младше.
– Возмутительно! – гневно воскликнул Ленский, еще не полностью вышедший из роли Отелло. – Вы обращаетесь с нами как со своими рабами. А ведь рабство давно отменили даже в Америке…
Я не стал ждать, пока выскажутся все, а крикнул, перекрывая общий гомон:
– Не верю!!!
Гомон поутих. Рабочие, которые начали было разбирать декорации, бросили работу и с любопытством уставились на бесплатное представление.
– Не верю, – повторил я негромко, но с чувством. – Плохо играете. Отвратительно. Даже младенец поймет, что вы притворяетесь, а на самом деле вам до смерти хочется попасть на загадочный просмотр. И приключение, и себя можно показать.
Общество примолкло, призадумавшись.
– Ну, ежели с такой стороны зайти, тогда конечно… – проговорил Старик, стащив с головы стоящего рядом Сени «корно дукале», рогатый колпак венецианского дожа, и обмахиваясь им, как веером.
Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до колпака. Сеня – самый высокий в труппе (метр двадцать) и самый простодушный, чтоб не сказать простоватый. Злой язык назовет его придурковатым, но доброжелатель вряд ли с этим согласится и определит: святая простота. Сеня на Старика не обиделся, хотя с дурацкой рогатой шапкой носится как с писаной торбой. Глядя с беспокойством на небрежные помахивания драгоценным головным убором, он пробормотал:
– Я не понял… Но раз дядя Вася говорит, значит, так и есть…
Похоже, все были с ним согласны. Но Ленского таким нехитрым приемом не взять.
– Я протестую! Вы не только принуждаете, но еще и оскорбляете…
– Вот и оставайся, а мы все поедем, – ввернула Лора.
Ленский воззрился на нее так, будто жалел, что всего лишь играл, а не придушил ее взаправду, когда имелась такая возможность.
– Это расовая дискриминация! – закричал он. – Раз я черный, значит, любая пискля может…
– Володя, не дури, – строго оборвала его Матушка и повернулась ко мне: – Кирилл Максимович, дорогой, ну хоть по чашке-то кофе успеем выпить перед дорогой?
В это время занавес раздвинулся, открыв полутемный безлюдный зал.
– В путь, друзья, – сказал я, спустился со сцены и направился к ближнему выходу.
Общество, ропща, потянулось за мной.
Пустой вестибюль был ярко освещен. Хратов сидел за одним из крайних столиков перед буфетной стойкой. Кофе ему, по-видимому, так и не подали. Буфетчица Надя томилась за пустым прилавком.
– Нам бы кофейку, Надежда Матвеевна, – попросил я.
– Ой, а я после второго антракта машину выключила. Им предлагала, – она кивнула на Хратова, – они отказались. Теперь подождать придется, минут восемь-десять.
– Ладно, а мы пока познакомимся, – сказал я. – Герман Велорович, позвольте представить вам Василия Ивановича Калачева, одного из основателей коллектива…
Старик, облаченный в пышные одеяния венецианского вельможи, выступил вперед и с достоинством наклонил голову.
Хратов и не подумал встать. Точнее, демонстративно остался сидеть, а на Старика даже не взглянул.
– Некогда. Потом познакомимся. Ехать надо, каждая минута на счету.
Он встал. Старик, сконфуженный, отступил.