Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 60)
– На ком же еще?
– На колдунье?!
– Не смеши, Ваня, людей. Какая из Меланьи колдунья! Она и смолоду не то что колдовать, беду на бобах развести не умела. А нынче вовсе из ума выжила.
– Жди, выживет она! Бабе моей яйца меченые всучила.
Посмотрел Макарыч подозрительно на Ивана и спросил:
– Вань, ты их, часом, не глотал?
Ивана в жар бросило:
– Как можно!
– Я-то помню… Небось жену новую завел, и зачесалось перед ней побахвалиться.
– Давно оставил, – сказал Иван. – Устарел в такие игры играть.
Покачал Макарыч головой. Сенька первач по стаканам разлил. Сели.
– Ну, будем.
Отпил Иван вина, стакан на стол поставил:
– Вкус неприятный. Ты, Петя, как гнал? Из чего?
Макарыч на него воззрился.
– Как обычно. И вкус обычный.
Пришлось Ивану выкручиваться, чтобы себя не выдать:
– Видать, не пошла.
– А ты грибками закуси, – предложил Макарыч. – Серега, племяш, с утра сбегал, набрал, да сам и пожарил.
Попробовал Иван грибков. Хороши! И, главное, вкус отвратный во рту перебили. Он и навалился на грибную закуску. Гриб – не яйцо, его сразу видно, съедобный он или поганка.
А Макарыч все о своем, об яйцах, толкует. Начал косвенно:
– Володя, ты деда Василия помнишь?
– Он меня обучил на живца ловить, – угрюмо сообщил Володя.
– А меня яйца распознавать, – сказал Макарыч. – Мы-то еще малые были, а он уж в годах. «Смотри, – говорит, – Петька, вот яйцо гладкое. Это значит, в нем либо нет ничего, либо икринка в рост еще не пошла. А у этого скорлупа шероховатая. Первый, – говорит, – признак, что большой кочеток его пометил». Я таращусь, разницы не замечаю. «Ты лучше гляди. Видишь, блеска нету». Пригляделся я: вроде нет. «То-то, – дед говорит, – в огонь его… А вот это, – говорит, – потемнее других. Различаешь? Это оттого, что в нем малого кочетка икра».
– Яйца всегда разные, – сказал Сенька авторитетно. – Недолго и ошибиться.
– О том и речь. Навык иметь надо и чувство особое. А деда Василия только что из лагерей на волю отпустили. С каких-то рудников, где он плодовитость свою потерял. Мужик еще крепкий, а насчет того дела худо… Сошелся он тогда с Ефросиньей Кленовой, вот и захотел силу поправить… Перебрал Василий яиц десятка с два. Вертел и так и сяк, сравнивал, выбрал наконец одно: «Вот это наверняка». И стал над яйцом шептать…
– Что шептал-то, помнишь? – спросил Сенька.
– Как не помнить.
– Скажешь?
– Можно, – согласился Макарыч, посмотрел со значением на Ивана и произнес:
Иван заговор про себя пару раз повторил, чтобы не забыть, а Макарыч меж тем повествовал:
– «Если слова не сказать, – дед поясняет, – то кочеток такую силу наберет, что с ним не совладать». Пошептал, надбил яйцо и сырым выпил.
– Ну и что?! – не терпелось Сеньке.
– Ничего. Я за ним по пятам хожу, жду, что будет. Дед на сенокос – и я тут же верчусь. Дед вечером на Мокрое – и я на озеро… День прошел. Ничего не происходит. Два, три… Василий будто и не пил яйца. А жил он напротив нас, по ту сторону улицы. Дело было летом, я спал на сеновале. Сон молодой, а все равно разбудило что-то. Визг, будто свинью режут. Я – вниз, во двор… Слышу, кричат в доме Василия. Да так жутко, словно и не люди… Отец мой на крыльцо выскочил, мать… Стоят, робеют, не знают, что делать. И тут будто что взорвалось в Васильевом доме. Полыхнуло. Стекла в окнах высадило, и оттуда – пламя. Народ очнулся, с ведрами сбежался… Горящей-то избы не спасти, соседние дома поливают. Обошлось. Потом уже, когда дедов дом догорел дотла, стали смотреть. Удивительно, ни косточки не нашли. У Василия челюсть была железная – зубы на руднике выпали, – и той не осталось… Я об яйцах никому ни слова. «Ошибся, должно быть, дед, – думаю. – Не различил примет и на большого кочета нарвался. Или с малым не совладал…»
О чем дальше говорили, Иван не вникал. К себе прислушивался. Мнится ли ему или внутри действительно как-то
Домой вернулся в полном смятении. Бухнулся на постель. Марья раздела его, укрыла, и забылся он, как больное дитя.
Проснулся ночью.
«Не та была у Макарыча самогонка, – думает. – Вишь как меня с нее повело…»
Встал. Марья вскинулась:
– Чего, Иван Федосеич?
– Муторно мне. Перебрал. Видать, не те годы.
Марья:
– Я вам сейчас рассольцу…
Отмахнулся Иван и побрел во двор. Сел он возле забора на землю и почувствовал, как все у него внутри наперекосяк пошло. И закрутились мысли в хмельной его голове: «Икра была в яйце. А вот чья? Большого или малого?»
Марья вышла.
– Иван Федосеич, пойдемте в дом. Прилягте.
– Уйди.
Уже и солнышко взошло, а Иван куда себя деть не знал. Промаялся полдня и решил работой себя развлечь. Достал лопату, топор, пилу заржавленную, гвоздей старых надергал из забора, распрямил их на камешке и стал покосившийся забор ставить заново. Работал, шептал: «Сыра мать-земля…» – и думал: «Пусть хоть забор пристойный после меня останется».
Марья радовалась:
– Так-то лучше, Иван Федосеич, чем дурными мыслями здоровье губить. Пойдемте, картошечкой горяченькой перекусите.
Ивана при мысли о еде тошнота разбирала. Он про себя: «Тьфу, как беременная баба», – злился, а Марье вслух ворчал:
– Позже. Сейчас не хочу.
Вечером еще хуже. Дело в том, что Иван настоящей-то близости с Марьей еще не познал. Сговорились они жить вместе, Марья переехала из своей развалюхи в Иванов дом – тоже не дворец, – но в первый вечер, когда подступил Иван к новой жене с супружеским намерением, Марья сказала: