Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 58)
– Это что ж такое?! – закричал.
– Яичек вам сварила на завтрак, Иван Федосеич, – ответила жена и пододвинула поближе к нему солонку. – Свеженькие.
Иван так и взвился:
– Сварила?! Кто ж их варит! Жарить, жарить надо!
Понурилась жена. Иван – мужик добрый, но насчет еды строг. В приготовлении пищи более всего ценил, как сам он выражался,
– Что ты, Марья, едри его в ложку, все виляешь? – говорил. – Жаришь – так жарь. Варишь – так вари. А то у тебя ни то ни се: ни жарено ни парено…
Ворчал, но понимал, разумеется, что с бабы спроса нет. Нездешняя… Беженка не беженка, а недавно приехала откуда-то из Азии, из какого-то Чирчика, и купила в Мокром избенку-развалюху. На большее-то денег не хватило. А у Ивана еще прежде старуха умерла. Вот и присмотрелся он к приезжей. Женщина городская, не совсем еще старая, опрятная, домовитая… Посватался Иван, а Марья неделю назад согласилась.
Все бы хорошо, лучше некуда… Только стряпала она непривычно. Не чета покойной старухе. Та не хуже Ивановой матушки кухарила, а эта что ни подаст на стол, все не так… Оно, конечно, в каждой деревне еду на свой лад готовят, но Марья-то совсем из нерусских мест прибыла.
С яйцами и вовсе учудила, да еще оправдывается:
– Ох ты, господи, я как пяток взяла, так весь и извела. Знать бы, что вы крутых не любите…
– При чем здесь любишь – не любишь?! – окончательно рассердился Иван. – Ты на другое посмотри.
Взял яйцо, трах о стол и стал скорлупу счищать.
– Сюда гляди, сюда…
А сам меж тем спросил:
– Ты их откуда добыла?
– У Меланьи… На сумку картошки сменяла.
Иван ушам не поверил.
– У Кочерги?! Да ты что, сдурела?
– А чего? Она женщина, кажется, чистая, хотя странная какая-то. Но в дому опрятно. И яички крупные, аккуратные. Ни в чем таком не перемазанные. Да я все равно их с мылом вымыла, с хозяйственным, прежде чем в кастрюлю класть.
– Тьфу, нашла чистоту… Вот гляди.
Глянул сам, а в руке у него мятая скорлупа. По привычке смял.
– Где яйцо-то?
– А вы только что его и съели, Иван Федосеич.
Ахнул Иван:
– Быть того не может!..
Провел по губам, а на руке, на тыльной стороне, – белые да желтые крошки. Стал Иван ладонью уста тереть, но уж поздно. Выскочил на крыльцо, сунул пальцы в рот. Горло-то сразу пересохло, яйцо проклятое в желудке застряло и наружу не выходит. Давился Иван, давился, но поди разберись, сколько вышло, а сколько внутри осталось.
Он бегом в дом. Хвать из миски другое яйцо. Облупил и стал белок расковыривать… Крошил, а сам думал: «Хоть бы пронесло… Ни в жизнь больше к этой дряни не прикоснусь… Ни к печеной, ни к жареной…»
Растребушил яйцо на мельчайшие крупинки, по клеенке разбросал и вгляделся. Все чисто…
– Марья, – попросил, – подай-ка очки. Может, я чего не разглядел.
Так взволновался, что спервоначалу даже про зрение свое позабыл. Разыскала ему жена очки, и принялся Иван исследовать крохи заново.
Ничего!
Иван дух перевел, сгреб яичный мусор в кучку, отодвинул от себя подальше и уже поспокойнее потянулся к миске. На жену не глядел. А та села напротив, рукой щеку подперла и следила с тревогой за Ивановыми действиями. Облупил Иван тщательно третье яйцо, скорлупу смял и, поплевав налево, разломил белок. И будто кто ему в глаз шило воткнул!
– Федосеич, что такое?! – вскрикнула жена.
А у Ивана руки ослабли и грудь стиснуло. Уронил он обе половинки яйца на стол, всмотрелся, глазам не поверил. Желток – яркий, оранжевый – остался на правой половинке, а левая легла на спинку, словно маленькая мягкая чашечка. И там-то, внутри, как бы на дне этой белоснежной чашечки – крохотная алая точка. Словно нежную податливую плоть белка кольнули иголкой. И капелька крови выступила.
Посидел Иван, уставившись без мыслей на красный глазок, потом полез было в миску за следующим яйцом, но рука в воздухе застыла.
«А зачем? – думает. – И так ясно, что кладка меченая. А был глазок или не был в моем яйце, теперь все равно не узнать. До поры до времени…»
Поднял глаза на жену.
– Брось, – говорит, – эту нечисть в печь. Да смотри, чтоб все сгорело дотла. Там, у крыльца, тоже собери и – в огонь.
Поднялся из-за стола и пошел из дома, ступая неуверенно, будто одряхлел за миг. Шел и к себе прислушивался… Сел на берегу озера.
Тихонечко подошла жена и села рядом.
– Да что ж такое стряслось, Иван Федосеич?
– Вот то и случилось. Натворила, так не спрашивай.
Тут бы накричать на глупую бабу – бить-то их у него ни разу рука не поднялась, – но такая тяжесть лежала на сердце, что и гневаться сил не хватало.
– Вы мне расскажите, Иван Федосеич, – сказала жена. – Легче станет.
– Ты-то что в таких делах понимаешь?!
– А это неважно. Вместе разберемся как-нибудь.
– Уже разобрались! Уйди, Мария, с глаз моих долой. Не доводи до свары!
Мария встала, подошла поближе к озеру и села, глядя на воду. Иван отвернулся, чтобы ее не видеть. Отсюда, с берега видны избы на том склоне холма. Из Иванова-то дома их не видно. Оттого жители каждой из половин Мокрого называют соседей с другого склона забугорными.
Сияло солнце в голубом небе. Над Сенькиным домом развевался трехцветный флаг на кривом шесте. Сзади темной полосой – лес. Скучно и грустно. А ведь как здесь прежде весело было! Да и сам он в молодости веселый был. Лихой и рисковый.
И главное, ведь чем повадился девок завлекать – опасностью. Принесет, бывало, на посиделки крутое яйцо и хвалится:
– А гляньте-ка, что я сейчас сотворю…
Девки, конечно, ахают, визжат, плюются, а Ванька яйцо неторопливо облупит и, не глядя, – в рот. Даже Макарыч, тогда еще просто Петька, и тот на подобную удаль не отваживался. Петр смалу был рассудительный да осмотрительный.
«Это лишь дураки, – усмехался, – яйца жрать мастаки. Да от вас, забугорных, чего ждать! Все вы таковы».
Но девиц Ванькино ухарство впечатляло. А Иван, должно быть, в рубашке родился. Всякий раз проносило. Сколько яиц заглотил, ни одного с глазком. Однако когда он к Нинке посватался, та долго сомневалась.
– Всем ты, Ваня, хорош… Один в тебе порок – яйца трескаешь без разбора. Как с таким жить?
Пришлось дать зарок, а Нина покойная строго следила за его соблюдением. Да и Иван скоро потерял интерес к играм с судьбой и удивлялся былой своей глупости и неосторожности. А кто в юные-то годы глуп не бывал?
Вспомнилось Ивану былое, и словно просвет в тумане приоткрылся. Вот оно, оказывается, как все произошло… Выходит, и впрямь новая жена невольно подбила его на оплошность. Он-то полагал, что распекает бабу, а на самом деле тайно от себя самого хотел ее лихостью поразить. По былой, значит, привычке. Седина в бороду, бес в ребро. Нечего сказать – поразил!
Ему бы, дурню, смекнуть: тем, чего она не знает, не поразишь. Марье все эти здешние дела невдомек. Как-то сама собой прошла обида. Иван встал, подошел к жене и сел рядом.
– Маша, ты на меня не серчай, – сказал он негромко. – Я теперь сам не знаю, что со мной будет…
Мария ничего не сказала, только руку ему на плечо положила. Помолчали.
– Яйцо – вещь закрытая, – сказал Иван. – Оттого его и не варят. Иное дело – яичницу разбить да прожарить посуше. Все на виду. А в вареном… Сто лет его разглядывай, а не узнаешь, что под скорлупой. Какая там жизнь таится.
– Какая ж, кроме куриной?
Иван вздохнул.
– Ты глазок-то углядела?
– Точку красную?