Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 49)
Плоскодонка закачалась, и Сенька чуть не грохнулся за борт.
– Сядь, дура, – прикрикнул на него Макарыч. – Лодку перевернешь.
Шлеп!
В воду на дне лодки с брызгами плюхнулась вторая рыбина.
Шлеп!
Еще одна.
– Ай да Озерной, – приговаривал Володя при каждом новом подарке.
Затем зачастило. Шлеп! Плюх! Шлеп! Шлеп! Плюх! Плюх! Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп! Плюх! Рыбьи тела, сверкающие в свете фонаря, взлетали из воды и, описав дугу над бортом, низвергались в лодку. Словно в мутной озерной глубине установлен рыбомет, из раструба которого струей бьет рыба. Самого Озерного мы не видели.
– Каково мечет, а! – в восторге заливался Сенька.
Жесткий мокрый хвост хлестнул меня по лицу. Небольшая щучка вспрыгнула Макарычу на колени и защелкала челюстями. «Гляди, добро отхватит!» – завизжал Сенька, но дядя, не потеряв достоинства, скинул хищницу вниз в общую кучу. Плоскодонка быстро наполнялась. Мы в буквальном смысле погрязли по колено в рыбе, а она все хлестала и хлестала в лодку. Гондола наша осела по самые края и начала черпать воду бортами. Тут уж стало не до радости.
– Выбрасывай ее на хрен, – закричал Макарыч. – Потонем.
Народ бросился срочно избавляться от излишков – предложение явно превышало спрос. Мы швыряли рыбу в воду, а Озерной – к нам в лодку.
Так соревновались мы некоторое время, а потом рыбомет вдруг заклинило – сырье кончилось или Озерной устроил себе перекур. Мы сгоряча продолжали скидывать назад дармовой улов, пока дядюшка не опомнился:
– Стой! Хорош бросать. Как-нибудь дотянем до берега.
Перегруженная ладья медленно поползла по спокойной воде.
Народ был в полном отпаде. Такого исхода экспедиции никто не ожидал.
– Ехали на свару, а привалило това… – начал дядюшка и осекся, клацнув зубами.
Что-то ударило в дно лодки.
Бадамц!
Гондола подпрыгнула, хлебнув воды. Как в фильме «Челюсти».
Бум!
Я чуть не свалился в клокочущую воду. Удержался, направил свой «Люкс» вниз, и мне почудилась в глубине неясная тень. Тень прошла под днищем плоскодонки и развернулась для новой атаки.
– Ох ты, залягай тебя лягушка! Озерной обиделся, что мы его гостинцем гребуем, – всполошился дядюшка. – Не надо было рыбу-то выбрасывать.
«Люкс» – фонарь мощный, но луч почти не проникал в воду, ломаясь во взбаламученной среде, и все же я готов был поклясться, что вижу, как тень зашла на цель и ринулась к нам.
Банг!!!
Дядюшка, с трудом удерживая равновесие, поднялся во весь рост и заговорил покаянно:
– У Макарыча на всякий случай заговор есть, – восхитился Сенька.
Что помогло – заговор, покаянье или сам Озерной утомился, но только толканулся он еще разок в лодочное дно, уже слегка – для острастки, – и угомонился. Мы кое-как добрались до суши и выкатились из рыбных завалов на прибрежную траву.
Лежу я, гляжу в звездное небо и не могу отвязаться от засевшего в голове изречения. Один парень, с которым мы раз добирались до Питера на перекладных, называл его третьим законом термодинамики: «Несмотря на любые обратные доказательства, вся вселенная состоит только из двух основных субстанций: магии и дерьма». Сейчас я внес бы поправку: магии и рыбы. Ночная вселенная пропахла насквозь рыбьей слизью, коей мы перемазались с головы до ног…
Рыболовецкая артель посовещалась, Сенька взял у меня фонарь, сбегал домой и принес несколько мешков. Мы запихнули в них добычу, переложив травой, чтоб не протухла до утра, и страшно возбужденные вернулись на базу. Спать не хотелось, и хмель повыветрился. Сварили уху, распределили оставшуюся толику самогона и долго обсуждали, что делать с нежданным подарком.
– Сбыть надо, – решил Макарыч. – Завтра Валька на автолавке поедет, ей и отдадим. Пусть в городе продаст.
Утром просыпаюсь, Володя сидит за столом и вертит в загорелых руках стакан.
– Расчухался? – мрачно вопросил он. – Что, Серега, во хмелю сладко, по хмелю гадко?
– А наши где?
– Макарыч с Семеном к дороге пошли. Два мешка рыбы поволокли. Ты как, поправишься?
Вопрос риторический и задан был из сострадания – поправляться нечем. Впрочем, я бы в любом случае отказался. Вышел к озеру и сел на травке.
Утреннее солнце сияло на ясном небе с той же неистовой первобытной силой, что и звезды ночью. Над самой водой неподвижно завис пласт испарений, в атмосфере – тишь и благость, ни малейшего дуновения. Зато озеро Мокрое неистовствовало, словно его судороги корчили. Пробегала вдруг по всему водоему нервная рябь, а потом вздымался и бил в берег мутный вал. Видать, Озерной маялся с похмелья.
Я ему сочувствовал. Меня тоже ломало после вчерашнего. Я достал из кармана пачку «Похмелина» (запасся, собираясь в дорогу, – понимал, куда еду), одну таблетку проглотил сам, а остальные выдавил из упаковки и побросал в воду. Конечно, Озерному после двух-то баллонов это – что слону дробина, но все-таки… Не знаю, показалось ли мне или на самом деле вода в озере минут через пятнадцать вроде немного поуспокоилась.
Вскоре объявились Макарыч с Сенькой, который тащил на себе тяжелый мешок.
– Не взяла Валька. Вот курва! – угрюмо прокомментировал Володя. – Остальное куда дели?
– Усохла твоя рыба, – Сенька опустил ношу на землю и стал возиться с завязкой на горловине.
– Полно балаболить-то.
– Погляди сам! – ликующе возопил Сенька, радуясь собственной шутке, распахнул мешок и вывалил на траву кучу снеди.
– Ух ты, комары да мухи! – сказал Володя. – Чего только нет. Колбаса. Сгущенка. Масло… Сколько лет такого не ел. Живем, мужики.
– Да вот еще и деньги, – полез в карман Макарыч.
Денег, впрочем, Валентина дала немного.
Сели мы поснедать, а заодно обсудить положение и сошлись на том, что после завтрака опять попытаем счастья.
– Прикорма не осталось, – сообщил Володя. – Разве что Серегина бутылка…
– Что-нибудь придумаем, – сказал Макарыч.
Вышли в огород. Дядька взял лопату, раскопал землю возле забора и извлек из тайника пятилитровую канистру из пожелтевшего полиэтилена.
– Неприкосновенный запас.
Сенька наведался к себе домой и вернулся с гармошкой.
Дядька заставил нас с Семеном досуха вычерпать воду из плоскодонки. Лишний балласт ни к чему. Погрузились мы на наш рыболовецкий сейнер и вышли на промысел. Жаль, на берегу не было герлиц, чтоб махали платочками и провожали отважных рыбаков в плавание. Я сидел на веслах. Сенька на корме развернул гармонь и запел ухарским фальцетом:
Отозвался Володя. Проскандировал замогильным баритоном: