Владимир Малыгин – На боевом курсе (страница 41)

Выслушиваю бодрые рапорты стрелков и тут же напоминаю им, что они не только стрелки, но ещё и наблюдатели. За землёй и, главное, за небом! И буквально сразу начинаю получать от них уточнённые доклады об истребителях противника. Похоже, что напугали мы немецких асов здорово — держатся стайкой в отдалении, крутятся в карусели, но не уходят. Ждут чего-то.

Но и нас потрепали хорошо. Фюзеляж с крыльями в пулевых пробоинах. Чудом моторы не побили…

И штурмана вдобавок ко всему зацепило. Но рану ему быстро обработали и перевязали. И в тёплую одежду заново упаковали. Лежит бедолага на полу — кривится, но глазами бодро хлопает, в ответ на мой вопросительный взгляд улыбку на побледневшее лицо натягивает. И тоже виляет взглядом на окно — отчего сразу же теряет контроль, забывается и морщится. Больно, видать. Да конечно, больно. У него даже крупные капли пота на лбу выступили. И у меня рана разболелась. Казалось бы — пустяк, ничего особенного, а покоя не даёт. Вроде бы уже притерпелся за это время, попривык даже, а тут снова бедро словно огнём прижгло. И печёт, и печёт, хоть вой. А нельзя…

Второв наконец-то до нас добрался, с лица бледность пропала. Уже гипсовую маску не напоминает — порозовело, начало краски приобретать. С Александром Михайловичем заговорил, спиной ко мне повернулся… А там тулуп в двух местах мехом наружу пушится — пулями кожу разрезало. И аккуратно так чиркнуло, просто с хирургической точностью. Что странно — у него же за спиной защита из листовой стали, специально для пассажиров установленная. Как так умудрился? Или на месте не сидел? А я-то думаю, что это казаки по полу ползают? А они это дело сразу просекли и предпочли к земле прижаться. Ну, в данном случае, к полу…

И у нас в кабине, кстати, точно такая же защита стоит. К внутренним бортам прикреплённая. А штурману вот прилетело, да и Второву тулуп попортило… Нужно будет обязательно позже посмотреть и разобраться, что там за стальные листы нам поставили? Как умудрились их пробить? Это из чего же они по нам стреляют? Или сталь такая? Ладно, эти вопросы пока отложим.

— Олег Григорьевич, штурманскую карту мне передайте, пожалуйста.

Подхватываю протянутую инженером «гармошку», бросаю несколько быстрых взглядов на нужный лист, сравниваю с реальной картинкой внизу, под нами. А что под нами? Море. И сравнивать особо не с чем. Вот впереди да, там земля, суша. Подлетим ближе и будем по очертаниям береговой линии определяться, куда это нас в круговерти боя занесло. Вряд ли далеко, поэтому сейчас даже гадать не буду.

— Сергей Викторович, позвольте? — и князь настойчиво тянет у меня из руки сложенную карту.

Уступаю этой настойчивости. Да и попробуй не уступи — великий князь всё же. Пусть посмотрит. Глядишь, и поможет чем. На нашего штурмана пока особо надеяться не стоит. Хоть и говорят мне, что ранение у него пустяковое, но это бок. От малейшего шевеления всё тело здорово болит, даже просто лежать и то трудно. По себе знаю.

— Игнат, перезарядился? — успеваю задать вопрос казаку, пока Александр Михайлович рассматривает карту.

— Обижаете, Сергей Викторович, — тянет в ответ казак.

— Игнат! — добавляю в голос строгости.

— Так точно! Перезарядился! — отчитывается подхорунжий. Похоже, сообразил, что тут вам не там. Да ещё и в присутствии великого князя лёгкому панибратству не место. Ну, да, это тебе не ночью по аэродрому на пузе ползать.

Не успеваю оглянуться, как из грузовой кабины прилетают ещё два доклада о полной готовности к открытию огня. Сориентировались грамотно мои стрелки. Теперь бы ещё сообразили и ещё разок доложили о противнике. И, словно услышав мои мысли, сначала Маяковский, а следом за ним и Сергей докладывают:

— Возвращаются!

Ну, хоть такой доклад — и то хорошо. А над ошибками мы потом поработаем, позже. Главное, потихоньку соображать начинают.

— Приготовиться к бою! — вот этого возвращения немецких самолётов я подспудно и ждал. Не отпустят нас просто так после подобной наглости. Да ещё и «умыли» мы немецких пилотов хорошо, все мозоли им пооттоптали. Поэтому у нас один выход — огрызнуться сейчас так, чтобы напрочь отбить у немцев желание даже приближаться к нам. О чём тут же и оповещаю экипаж.

А Второв быстренько на своё законное место пробирается. Уже научен промышленник горьким опытом. Правда, успеваю заметить, как он в сторону казачков, занявших место на полу, косится. Примеривается рядом с ними умоститься? Ну и правильно. «Бережёного бог бережёт…»

Александр Михайлович только не пошевелился, остался в кресле Фёдора Дмитриевича. На мой вопросительный взгляд тут же ответил:

— За штурмана буду. Можете на меня положиться, — и вниз посмотрел, на лейтенанта.

— Хорошо. Постарайтесь тогда с местом определиться, — скосил глаз в ту же сторону. Лежит наш флагман на полу между креслами, отдувается.

— А что с ним определяться? — удивился князь. — Мы вот здесь.

И пальцем мне точку на карте обозначает. А сам привстал, вперёд шагнул, в окно выглядывает.

Это же уже территория Дании! Ну, немчура! Вцепились как крепко! Придётся с хвоста сбрасывать погоню.

— Александр Михайлович, в окна не высовывайтесь. И вообще, займите рабочее место штурмана.

Защита бортов у нас хоть и не совсем надёжная, как оказалось, но хоть какая-то. Подмигиваю лежащему тихонько на полу лейтенанту, подбадриваю его:

— Держитесь, Фёдор Дмитриевич, сейчас зубы немцам обломаем, и будем искать площадку для приземления. А там и доктора найдём для вас. Потерпите.

Лейтенант беспомощно и виновато улыбается в ответ бледными губами. Пытается пошевелиться, тут же болезненно охает и замирает. Смотрит снизу на занимающего его рабочее место великого князя. А мне уже не до них.

Кручу уже ставший привычным крутой разворот навстречу преследующим нас немцам. Оживает пулемёт с правого борта, неторопливо тарахтит короткой очередью и замолкает. Нетерпеливо ёрзает ногами у курсового «Максима» Игнат, разбрасывает их пошире, упирается ступнями в ограничительные рамки нижних окон, приникает к планке прицела. Напрягает плечи и открывает огонь. Обрывает очередь и даёт мне отмашку ладонью вниз. И я подчиняюсь этой безмолвной команде — отдаю штурвал от себя.

Бензина мы выработали много, баки почти пустые. Самолёт стал значительно легче, поэтому тяжёлая машина крутится, словно белка в колесе. Опасаюсь за крылья — выдержат ли они возросшие нагрузки. А немцы озверели. Лезут со всех сторон, невзирая на потери. Даже мне со своего места прекрасно видно через окна их стремительно мелькающие силуэты. Да сколько же их? Или у страха глаза велики? Нет, никакого страха и в помине нет. Тогда что? Со всего побережья сюда самолёты согнали? Или со всей Германии? Успеваю даже ухмыльнуться коротко и зло своей собственной шутке. Это нам ещё повезло, что у них пулемётов мало. То есть, на этих самолётах мало. Да и повыбили мы основных пулемётчиков в первом бою. Похоже, не ожидали они такого огневого отпора и высокой плотности огня. И близко к себе стараемся не подпускать. Всё-таки даже на больших дистанциях «Максим» рулит.

Очередной силуэт биплана вырастает прямо в лобовом окне, медленно проплывает из верхнего правого угла к левому нижнему, зависает на миг в крене. Даже умудряюсь разглядеть стрелка-наблюдателя в его кабине. Да эта св… Этот га… Да он в меня целится! Из какой-то винтовки! Успеваю увидеть вспышку выстрела, и самолёт с крестами ныряет за нижний обрез стекла. А я замираю в ожидании удара пули. Внутри всё сжимается. И ничего. Мимо!

Как хорошо, что я настоял на бомбардировке канала на первом этапе полёта. Как чувствовал. И как бы я тогда не аргументировал своё решение перед Эссеном, но основной его причиной было нежелание попасть под вот такой обстрел с бомбами в грузовой кабине. Ведь всё равно немцы нас бы перехватили. Пусть не в первом вылете, то уж во втором точно. А во втором даже возможности бы не дали подобраться близко к побережью. И ещё одна причина. Основная, пожалуй. Садиться и взлетать с бомбами на борту очень опасно. Это же не бетонка, это грунтовка, да ещё и неподготовленная совсем. А ну как какая-нибудь из этих болванок от тряски с держателей сорвётся и на пол упадёт… Млин… Вероятность такого исхода мала, но чего только не бывает в действительности. Даже думать об этом не хочется…

Кабина потихоньку наполняется запахом сгоревшего пороха. Горло жжёт, в голове фейерверком вспыхивает воспоминание о пожаре на борту перед переносом сюда и становится страшно. Не горим ли? Но все молчат, докладов ни от кого не поступает. Успеваю ещё глянуть на инженера в момент резкой перекладки самолёта с левого разворота в правый. Молчит сосредоточенно Олег Григорьевич, перекачиванием остатков бензина в расходные баки занимается. Значит, пока всё в порядке.

Стрельба в грузовой кабине как-то резко обрывается. Одновременно замолкают оба пулемёта. Я в этот момент кручу разворот следом за ладонью Игната и не могу оглянуться. Зато могу потребовать доложить обстановку, что тут же и делаю.

— Противника не вижу! — кричит в ответ Маяковский.

И ему вторит Сергей:

— Уходят немцы!

И только Игнат не отрывается от пулемёта, продолжает указывать и наводить меня рукой на цель. А потом я и сам вижу далеко впереди уходящие в сторону суши самолёты.